Анна Калинкина - Под-Московье

Обходя платформу, она обратила внимание на грязноватый зеленый шатер, под которым стояли несколько ободранных пластиковых столиков и стульев. Оттуда доносились запахи чего-то подгоревшего. Перед входом висела вывеска — на куске картона кривыми толстыми черными буквами было написано «За три потрона». Войдя, Кошка увидела, что в углу, в железном ящике с углями, неопрятного вида мужик что-то жарит. Посетители были тоже подозрительные — пара темных личностей с бегающими глазами и несколько женщин неопределенного возраста с густо набеленными лицами и подчерненными бровями, одетых в пестрые обноски, сидевших за столиком и болтавших друг с другом. Кошка решила, что есть тут, наверное, не очень разумно, но можно рискнуть выпить браги. По крайней мере, будет повод посидеть и подумать, не привлекая к себе особого внимания.

Женщины сначала уставились на нее, но вскоре решили, что она не представляет интереса. Вошел новый посетитель, и они тут же устремились к нему в надежде на дармовое питье, а если повезет, то и еду. Кошка подошла к мужику, сидевшему возле жаровни, и обратила внимание на еще один кусок картонки, висевший под потолком. Это было меню, и она тут же поняла, что название было придумано для завлечения клиентов — на три патрона здесь нельзя было купить почти ничего, кроме горелого шашлыка из крысятины и совершенно неаппетитной с виду жидковатой бурды, называвшейся «солянка по-октябрьски». Свиное мясо, тоже подозрительное на вид, жилистое и странно пахнущее, стоило уже дороже. Кошка так и не решилась взять ни то, ни другое. Подумала, что лучше поищет еды у торговцев. Прихлебывая отдающий грибами пенистый напиток, она пыталась осмыслить все, случившееся с ней за последнее время, но мысли разбегались, и сосредоточиться никак не удавалось. Все заботы этого бесконечного дня словно вновь навалились на нее.

Еще утром их было несколько человек. Они хотели только узнать про девушку, а потом уходить куда-нибудь в безопасное место. А теперь все остальные погибли, а нее на руках грудной ребенок. И что с ним делать, непонятно.

Кошка далеко не в первый раз видела смерть вблизи, и давно уже научилась не принимать близко к сердцу чужие беды. У нее и своих было достаточно, до которых тоже никому дела не было. Но в этот раз, как она ни старалась уверить себя, что все это ее не касается, было почему-то ужасно больно — словно защитная броня дала трещину, и теперь сердце саднит.

Жаль было Яну, дурочку бестолковую, — хотя, если та и вправду боялась за жизнь своего ребенка, другого выхода, кроме как бежать, у бедняги не было. Безумно жаль было Рохлю. Кошка вспоминала, каким беззащитным он выглядел там, на станции, накануне их похода на Третьяковскую. Только увидела нормального человека — чуть ли не впервые в жизни — и тут же его убили. Если бы он остался жив, не пришлось бы сейчас ломать голову, что делать с его ребенком. А может, наоборот — у нее вместо одного младенца на руках оказалось бы два, большой и маленький. Впрочем, ее бы это не испугало. А он бы беспечно говорил ей: «Ну, ты лентяйка»… Кошка шмыгнула носом — такую боль причинило это воспоминание.

«А ведь в самом деле, — пришло ей в голову, — этот ребенок абсолютно никому не нужен и целиком зависит от меня. У него больше никого не осталось. Ну разве что, если я правильно поняла из слов Седого, дед на Красной Линии. Да вот только дед, во-первых, не подозревает о существовании внука, а во-вторых, кажется, враг народа, а у красных с такими поступают сурово…»

Кошка помнила совсем недавнюю историю с молодой женщиной, которую она несколько раз видела на станциях Ганзы. Звали ее, кажется, Виктория, патронами она сорила направо и налево, и трезвой Кошка ее видела редко. Пьяная, она громко хохотала, не обращая внимания на окружающих, висла на шее у мужа, и тому нередко приходилось тащить ее с гулянок на руках. Потом она пропала, а до Кошки дошли удивительные слухи. Дескать, Викторию на самом деле звали Ириной, и была она дочерью опального руководителя одной из станций Красной Линии. Отец ее то ли погиб, то ли бежал, а ее в итоге, по слухам, законопатили в Берилаг. Кошка слышала, что место это жуткое. Она не представляла себе, как выдержит заточение Ирина-Виктория — избалованная и капризная красавица с длинными светлыми волосами и точеной фигуркой. Тяжело такой придется в лагере. Ну разве что устроят ее там отдельно от остальных — все-таки дочь бывшего руководителя… Кошке вовсе не было ее жаль — в голове сразу всплывала история из потрепанной детской книжки про какую-то стрекозу, которая все пела, а потом пришлось и поплясать. Стрекоза на картинке была изображена хрупкой барышней, чем-то похожей на Ирину…

Мысли Кошки снова вернулись к спасенному ею младенцу. Если она все правильно поняла, маленького Павлика, внука врага народа, ничего хорошего у красных не ждет. Уморят как бы случайно, а то и намеренно убьют. То есть отнести его на Красную Линию — тоже не выход.

Кошке было немного жаль и Седого — если бы хоть он остался жив, то придумал бы, наверное, что с ребенком делать. По крайней мере, ему это было небезразлично, раз последние мысли старика были о внуке друга.

И уж совсем невыносимо было думать, что Сергей тоже погиб. Почему ей так больно от одной мысли об этом? Они не успели закончить спор — и вот его уже нет. И теперь ей не с кем поговорить о важных для нее вещах, никто не сможет ее понять…

«Мы не договорили с тобой, ученый. Я хотела узнать, как — тебе и таким, как ты, удается так легко рассуждать обо всем — как будто не умирают каждый день люди у тебя на глазах? Как тебе удается смотреть на все это спокойно? И что ты сказал бы, если б знал, что я натворила? Отвернулся бы от меня с ужасом? Назвал бы убийцей? Или попытался бы понять? Теперь я этого никогда не узнаю. Мне бы так хотелось рассказать тебе правду — чтоб ты все обо мне знал. А с другой стороны, я бы не вынесла, если б ты возненавидел меня после этого. Наверное, лучше было молчать. Но тогда я все время чувствовала бы, что обманываю тебя. Что стараюсь казаться лучше, чем я есть. А я хотела, чтоб ты знал, какая я на самом деле. Почему-то мне важно было, чтоб ты принимал меня такой, какая я есть. Но теперь тебя больше нет, и все это потеряло смысл…»

А вдруг Сергей остался жив? Ведь могло быть и так, что его только ранили? Может быть, он лежит сейчас, истекая кровью, а она сидит тут? Что делать? Но она так измучена, что и шагу ступить не может. К тому же зачем обманывать себя — если бы все было так, то чужака, скорее всего, добили бы. Она ничем не сможет помочь, зато, если сунется туда, погибнет сама. За ее голову на Китай-городе назначена награда, и найдется немало желающих ее получить. Особенно теперь, после убийства Лехи…

Значит, вот так все и кончилось — люди, к которым душа ее потянулась впервые за долгое время, исчезли из ее жизни, едва появившись, и впереди опять одиночество. Только покойников на ее совести прибавилось. И даже если считать, что в смерти спутников нет ее прямой вины, то Леху-то она своими руками убила. Именно из-за этого было невыносимо муторно и гадко, как ни пыталась Кошка себя убедить, что другого выхода у нее не было. Она знала его с детства, и иногда он даже был добр к ней. «Уж лучше бы я сама умерла», — в очередной раз пришла ей в голову тоскливая мысль, и вдруг захотелось впервые в жизни напиться до беспамятства, чтоб ни о чем не думать — и будь, что будет. Так надоели вечные страхи и сомнения!

Она, наверное, так бы и поступила, если бы не одно «но»: Павлик. Если с нею что-то случится, младенец будет обречен. А Кошка с удивлением осознала: почему-то ей безумно важно, чтобы этот совершенно чужой ей младенец остался жив! И вдруг смутно подумалось: может, это надежда для нее искупить хоть что-то? До сих пор Кошка лишь отнимала жизни, и может, ей простится хоть часть грехов, если она спасет невинного ребенка? Раньше ей таких мыслей и в голову не приходило, и Кошка пока не была к ним готова. Сергей — тот бы, наверное, разобрался, а самой ей все это слишком сложно. «Нет уж, пока надо думать лишь о самом простом и необходимом».

Итак, что она имеет? Ребенка удалось временно пристроить, но теперь придется платить Регине. Хотя бы до тех пор, пока не удастся найти для Павлика что-то получше. В рюкзаке Седого еще кое-что осталось, но ведь ей и самой нужно на что-то жить. Хотя…

Кошка достала чек ганзейского банка, расправила на столе и, заслонив рукой от возможных любопытных взглядов, принялась изучать. К ее огорчению выяснилось, что чек был выписан на имя какого-то Ю. С. Кузнецова, и без предъявления паспорта обналичить его нельзя. Паспорта же (даже если Кузнецов — это именно Седой, а не кто-то другой) в рюкзаке не было. А даже если бы и был — она-то не мужчина… Раздосадованная Кошка чуть было не разорвала чек, но потом передумала и убрала в карман.

Значит, надо искать работу. Не сегодня, конечно, — очень уж она устала. А вот завтра с утра стоит попробовать предложить свои услуги — вдруг здесь кто-нибудь ищет проводника? А если даже и нет — все равно отсюда нужно исчезнуть на несколько дней, чтоб все утихло. Возможно, вскоре на станции уже появятся люди с Китай-города — по ее душу. Может, они уже здесь. При мысли об этом Кошка машинально надвинула капюшон на лицо, как будто это могло помочь, и быстро взглянула сначала направо, а потом налево. Кажется, никто ею не интересовался. Зато она увидела поблизости человека в живописной, но потрепанной одежде — кожаной куртке с бахромой и дырявых штанах. Тот пытался настроить старенькую гитару. У них тут, оказывается, еще и музыка! Человек поднял голову и обвел глазами окружающих. Тут же кто-то крикнул ему: