Новая жизнь 2 - Виталий Хонихоев

— Так — говорю я: — прекрати. Ты чего мне тут?

— Того! — отвечает Такеши: — у меня хоть причина есть! А ты! — и она начинает всхлипывать. На секунду я задумываюсь о этичности своих действий и последствиях таковых в далекой перспективе и … ай, к черту!

Наша комната не такая уж и большая, честно говоря — маленькая комната, крохотная, чертовы японцы со своей экономией пространства, у меня тут клаустрофобия скоро начнется. Так что мне не доставило труда просто перелезть со своей второй полки к Такеши (та даже не среагировала) и обнять ее, утешая.

— Хорошо — говорю я, сжимая ее в объятиях: — хорошо. У меня и правда нет причины плакать, это так… вспомнилось. А у тебя — есть. Хочешь рассказать? — Такеши отрицательно мотает головой, продолжая плакать.

— С семьей что случилось? — спрашиваю я и по закаменевшим вдруг плечам — понимаю, что попал. Что-то случилось с ее семьей, а она тут и даже выйти не может — тут вам не пионерский лагерь, тут миллионы и миллиарды на кону — не наши жалкие призовые, а доходы от рекламных контрактов студии. В договоре особо прописано что просто встать и сказать «а я передумал, пойду-ка я домой» — никто не может, разве что у вас в карманах лишняя сотня миллионов есть на выплату штрафов и хорошая юридическая компания — чтобы отбиваться от исков еще лет пять после этого. И при этом — ей и не поговорить с родными, ограничения же.

— Слушай — говорю я: — давай завтра вместе к Шике подойдем, пусть дадут тебе домой отзвониться, поговорить. Не изверги же они тут в самом деле…

— Все равно уже ее не вернуть … — говорит Такеши и всхлипывает: — а я как чувствовала… — и она начинает рассказывать. Сбивчиво, иногда прерываясь, заливая слезами свою пижаму. Я слушаю ее и начинаю понимать. Я поглаживаю ее по спине и молчу. Потому что сказать в утешение мне нечего. Конечно, бог дал — бог и взял, все мы однажды умрем и ее старшая сестра — не исключение. Конечно, рано или поздно это бы случилось все равно и уж безусловно, она в этом не виновата. И не стоит ей себя казнить, потому что …

— Я же знала, что ей нелегко после того случая — продолжает Такеши, держа меня за плечо двумя руками, словно боясь, что я исчезну: — знала. Но подумала, что ее это отвлечет. Ну вся эта ситуация… и психологи сказали, что лучше, когда такие вещи переживаешь сперва сам, а только потом моя помощь понадобится. А я как дура — поверила! — и Такеши начинает даже не рыдать, а выть. Тем самым утробным воем, каким воют бабы на деревне, когда в избушку протискивают цинковый гроб без окошка, запрещенный к вскрытию. Так воют только тогда, когда уже все, когда все силы кончились и переносить ситуацию больше решительно невозможно. Когда упала та самая последняя капля и все, что до сих пор копилось в чаше терпения — разлилось полноводной рекой и на душе пусто, когда вот она — эта последняя черта, за которую и собиралась когда-то сделать шаг Томоко, сделать шаг и наконец обрести покой и забвение под поверхностью холодной воды, что течет под мостом Влюбленных Парочек. Я прижимаю Такеши к себе покрепче и жду, пока у нее в легких не кончится воздух. Потому что прервать этот вой невозможно. Прямо сейчас этот вой — это все, что от нее осталось.

Внизу ворочается Нобуо, этот гад спит с затычками в ушах, но даже так до него что-то доноситься, потому что вой Такеши идет и на инфазвуке, вибрируя во всем существе, словно басы на рок-концерте. Наконец воздух в ее груди заканчивается и она, всхлипнув, — делает вдох.

— Ненавижу мужиков — говорит вдруг Такеши через некоторое время в той оглушительной тишине, что настала сразу после ее воя: — терпеть их не могу. Твари. Ублюдки. Ты умеешь делать людям больно… сделай так, чтобы им было больно, а? Я… я дам тебе все, что ты хочешь… сделаю что ты хочешь. У меня и деньги есть. Пожалуйста… я хочу чтобы им было очень больно.

— Это я умею. — грустно киваю я: — делать людям больно. А иногда — в особых случаях — и очень больно. Но у всего есть своя цена, дорогая и я сейчас не о том, о чем ты подумала… я скорее о твоей идентичности. На этот путь очень легко встать и очень трудно с него сойти.

— Я готова — говорит она: — я пройду по нему, даже если каждый шаг будет как по лезвиям острых ножей. Даже если я умру на нем, но я хочу увидеть их страдания. Их смерть. Даже если мы будем висеть на дыбе рядом — я буду счастлива плюнуть им в лица!

— Так — я смотрю на нее. Она чертовски серьезна в своей пижаме и с заплаканным лицом. Еще одна мне тут Фанни Каплан, девочка-террористка. Видимо я чего-то не знаю о смерти ее сестры. То есть в самой смерти ничего непонятного нет — девушка просто сделала шаг с крыши высотного здания и ее не остановили сетки для ловли самоубийц, которые муниципалитет вот уже лет десять как обязывает устанавливать. Но я полагал, что это несчастная любовь или что там еще бывает у девушек в таком возрасте. Но испытывать такую жгучую, испепеляющую ненависть к жениху своей старшей сестры? Или я чего-то не понимаю?

— Уроды — говорит Такеши: — вот из-за них я и ненавижу мужчин. Поможешь мне? Я готова на любые испытания и трудности…

— К сожалению, это даже не трудно. — отвечаю я: — самое страшное в этом то, что это — легко. Но …

— Я понимаю — говорит Такеши и расстегивает свою пижаму: — тебе нужна предоплата… — она отстраняется и рывком снимает с себя верх пижамы, зажмуривая глаза и отвернувшись в сторону. Некоторое время я смотрю на ее