Ненормальный практик 3 - Отшельник Извращённый

Но дрова перед нами раскалываются без особых проблем. Всё-таки, сухая сосна — не берёзовый комель, с которым не каждый мужик с ходу справится, тут-то поленья только успевают отскакивать.

И даже так, Митька страдал, прям по-настоящему. Удары выходили слабыми, неточными, топор то и дело застревал в древесине, и ему приходилось затрачивать втрое больше усилий, чтобы выполнить ту же работу.

— Сука, я сдохну тут! — пыхтел он после каждого удара. — Лесоруб, блядь! Всю жизнь умом жил, а не руками!

— Судя по тому, куда тебя занесло, ума было не слишком много, — заметил Сомов.

— Да пошёл ты, — обиделся Митька. — Я, между прочим, у самого графа Толстого кошель свистнул, и никто не заметил! А тут дрова рубить…

— Надо же кому-то и руками работать, не всем же в графских карманах шарить, — крякнул Сомов, рубя пенек.

Митька вздохнул, снова взмахнул топором. Тот застрял, и пришлось в очередной раз вытаскивать.

— А ты за что здесь? — поинтересовался Сомов, глядя на меня, смахивая пот со лба. — Вроде молодой еще совсем.

— Не повезло, — продолжаю рубить. — Оказался не в то время, не в том месте.

— Эт ты верно сказал! — вздохнул Митька, снова берясь за топор.

— Так тебя за воровство, что ли, сюда отправили? — спросил Митьку Сомов.

— За убийство, — легко признался тот. — Ну, в смысле, не сам убивал. Фраера одного подогрел, а он перестарался. Купчишку пырнул за обман. А я рядом стоял, ну меня и повязали как соучастника.

— Все вы так говорите, — хмыкнул Сомов. — «Не я убивал, просто рядом стоял». Ага, знаем мы вас.

— А ты за что тут оказался, аль невиновный? — огрызнулся Митька.

— Деньги хозяйские занял. Думал, потом верну, а оно вон как вышло…

Так, перебрасываясь колкостями и откровениями, мы проработали до самого вечера. Небо постепенно стемнело, став чернильно-синим, ещё и со звёздами, кои здесь, на севере, казались особенно яркими и близкими.

Когда раздался свисток, возвещающий об отбое, успели наколоть приличную гору дров. Не так много, как хотелось бы, но на дней пять хватит. Руки гудели. У Митьки на ладонях вздулись мозоли.

— О-о-отвалились руки, — простонал он, потирая плечи. — Не знаю, как завтра топор держать буду.

— Как-нибудь удержишь, — говорю своим фирменным спокойным тоном. — Иначе Анисимов сунет его тебе в зад.

Сомов хрюкнул от смеха:

— Юмор у тебя, Волков, чёрный!

— Жизнь такая.

Митька только фыркнул и, покручивая плечевым суставом, шёл рядом, в попытке смириться с судьбой дровосека.

Когда вернулись в юрту, большинство наших «товарищей» уже заняли койки. Одни лежали, уставившись в потолок, другие тихо переговаривались, третьи рассматривали мозоли и ссадины на руках. Первый день адаптации выжал из всех соки.

Анисимов, как и прежде, сидел у печки, задумчиво потягивая отвар из металлической кружки.

— Ну что, дроворубы? — поинтересовался он, взглянув на нашу троицу. — Как успехи?

— Нормально, — ответил Сомов. — Могло быть и лучше, конечно, но для первого дня сойдёт.

Сержант кивнул, будто и не ожидал иного ответа:

— Это только начало. Завтра — подъём в пять. Ещё до завтрака успеете и дров наколоть, и на учениях «согреться». Так что давайте, устраивайтесь. Ночь тут наступает быстро.

Мы разбрелись по юрте, отыскали свободные места для ночлега. Мне достались нары у стенки, где было не так тепло, как у печки, зато не людно. А значит — меньше шансов подцепить вши, получить нож в бок или просто стать жертвой ночного недержания соседа.

Растянувшись на жёсткой койке, крытой потрёпанной шкурой, задумываюсь. Мой первый день в «Чёрном Лебеде» подходит к концу. Впереди ещё много таких деньков — полгода, если быть точным. Не проблема. Надеюсь, это время окажется, куда интереснее, чем бесконечная учеба в Академии, где приходилось скрывать свои способности. Здесь с этим будет попроще. По крайней мере, так кажется.

Печка в центре юрты потрескивала. Товарищи по несчастью постепенно затихали, погружаясь в сон. Послышался храп, ворчанье. Кто-то ворочался, пытаясь уснуть. После долгого дня даже жёсткие лежанки казались удобными.

Закрываю глаза. Необходимо восстановить силы, так что погружаюсь в неглубокую медитацию, позволяющую телу отдыхать, а разуму — оставаться частично бодрствующим.

Снаружи завывал ветер, швырявший в стены юрты пригоршни колючего снега. Звук вполне убаюкивающий — монотонный, глухой, с редким трепетом брезента при особенно сильных порывах. Вскоре уснули уже все. Даже Митька, что ворочался и никак не мог уснуть.

Время шло. Тянулось.

И тут…

Сквозь гул ветра, прорезался другой звук.

Вой.

Не ветра. Не животного. Нечто иное — протяжное, тоскливое, но странно мелодичное. Как пение, но без слов и чёткого ритма. Он звучал откуда-то издалека, из глубин снежной пустыни.

— Что за хрень? — пробормотал кто-то из заключённых, приподнимаясь на локте.

— Волки, что ли? — подал голос другой. — Слыхал, тут их тьма, в лесах.

— Какая, на хер, тьма? — просипел третий. — Какие, на хер, леса? Тут одна тундра на десятки вёрст.

Прислушиваюсь. Вой становится громче, отчётливей. Неестественным. Точь усиленное многократно эхо. И зазвучала мелодия. Восходящая, нисходящая, с долгими паузами и резкими взлётами.

— Не волки это, — раздался хриплый голос Белова. Он лежал на койке и смотрел в потолок. — Ледяные скотины опять завывают. Вечно страдают своей херней… хреновы язычники.

— Ледяные кланы? — переспросил Захар, сглотнув. — Они… они что, нападут?

— Не прямо сейчас, — ответил сержант. — Если бы собирались атаковать, не стали бы так шуметь.

— Да всё равно жуть берёт, — признался кто-то. — Как выть научились, черти, а? Прям за душу тянет.

— Эфирное усиление, — вставил Анисимов. — Они используют эфир, чтобы усилить голос. На их языке это называется «тиннит-кун». Что-то вроде призыва духов тундры.

— В смысле, призыва духов? — нервно прыснул Митька. — Ты ведь не серьёзно, да?

— А ты как думаешь? — ухмыльнулся в темноте Анисимов. — Ледяные кланы — язычники до мозга костей. И верят, что этот вой привлекает внимание их богов. И когда те снисходят до них, они становятся сильнее.

— Ну, мы-то знаем, что это чушь, да? — неуверенно произнёс Захар.

Никто ему не ответил. Вой лишь усилился.

Анисимов, закурив же, произнёс:

— Скажу так, если кто-то верит во что-то