Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов
Развернув меч рукоятью ко мне, Стефан выговорил:
— Убей меня. Прошу. У меня… у меня не получилось самому. Я пробовал, брат. Много раз. Тело не даёт сдохнуть. Оно затягивает всё, что я себе делаю. Пожалуйста. Ты найдёшь способ. Ты всегда находил. Я заслужил…
Голос оборвался, и Синеус стоял передо мной с протянутым мечом, и я вдруг увидел его целиком, не этого Стефана Пожарского, а того Синеуса, каким он был тысячу лет назад. Сильного и гордого юнца, который шёл за мной в каждый поход, не потому что был обязан, а потому что обожал старшего брата до одури. Доблестного воина, которого Тот-кто-за-Гранью выпотрошил в катакомбах под Псковом, набил мёртвой дрянью и натравил на единственного человека, которого тот любил. И потом оставил жить с этим. Просыпаться каждое утро и помнить, как твои руки вонзают костяной кинжал в спину брата. Годами жить в теле, которое не позволяет себя убить, потому что регенерация сращивает всё, что ты себе делаешь. Двадцать лет в подвале Гильдии, где тебя режут на куски ради экспериментов, и это, возможно, было единственным временем, когда боль снаружи хотя бы заглушала боль внутри.
И тут я понял.
Вот почему Тот-кто-за-Гранью советовал мне убить узника, тогда, в подвале казино, буднично, как советуют выбросить сломанную вещь. Я тогда сделал наоборот, потому что, если враг просит, значит, нужно идти ему наперекор. Вытащил Стефана живым. Решил, что переиграл ублюдка. А ублюдок продумывал стратегию на два хода вперёд. Если бы я послушался и убил узника, не зная, кто он, а потом узнал бы правду, что стоял в одной комнате с младшим братом и мог его спасти, а вместо этого прикончил собственными руками, это разбило бы мне сердце вернее любого проклятия.
И вот почему одно из трёх лиц Хлада было лицом Синеуса. Брат умер Химерой, его сознание попало во власть Того-кто-за-Гранью, и он использовал это. Если бы Стефан когда-нибудь рискнул открыться мне, я увидел бы знакомое лицо, вросшее в торс Абсолюта, и первой мыслью было бы: Синеус до сих пор принадлежит им. Химера, которая притворяется братом. Ловушка, чтобы подобраться ко мне поближе. Именно это я и подумал бы, и именно на это рассчитывал враг.
Многослойная, терпеливая мерзость, рассчитанная на годы вперёд. И единственное, что спасло нас обоих — то, что я не послушался совета убить узника, а Стефан рискнул закрыть меня собой в бою.
Я смотрел на протянутый мне клинок. На лицо плачущего человека. На его глаза, серые, с тёмным ободком по краю — такие же, как у нашей матери. На его руки, которые тряслись так, что Фимбулвинтер подрагивал, и лёд на лезвии тихо позвякивал.
Улыбка расползлась по моей физиономии — широкая, безумная, совершенно неуместная, которая, вероятно, смотрелась пугающе на роже, человека после недельной комы. Мне было плевать.
Я стиснул его в объятиях до хруста в рёбрах.
Фимбулвинтер звякнул о пол, выскользнув из разжавшихся пальцев. Брат дёрнулся, как бездомная дворняга, которую ударили, но я держал крепко, прижав его к себе, и он, хоть и набрал вес, оставался жилистым, совсем не как в прошлой жизни, когда мы были молоды и мир принадлежал нам троим. Зато хватка его рук, вцепившихся мне в спину, была та самая, и я узнал её, как узнают родной берег с палубы корабля.
— Синеус! — выдохнул я, и голос мой был хриплым и ломким, но мне было плевать на это. — Как же я рад!!
Человек в моих руках не шевелился. Стоял, зажатый в тисках объятий, и не мог поверить в то, что происходило. Я чувствовал его дрожь, быстрые рваные удары его сердца, как у загнанного зверя.
— Ты… ты не винишь меня в том… том, что я предал тебя? — голос его был хриплым и тонким, и в нём звучало что-то детское, какое-то отчаянное непонимание.
Отстранив его на вытянутые руки и стиснув его голову с двух сторон, я глянул ему в глаза:
— Синеус, заткнись. Заткнись и слушай. Ты — мой брат. Три года в этом мире я жил с тем, что мой младший брат погиб, потому что я послал его туда, куда должен был пойти сам. Ты хочешь поговорить со мной о вине?.. И если ты думаешь, что я проснулся после недельной комы для того, чтобы тебя убить, то ты ещё тупее, чем я помню. Всё, что случилось с нашим родом — вина Бездушных и только их. А теперь не мели больше чушь и расскажи всё.
Синеус смотрел на меня, и выражение его лица менялось медленно: от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то, чему я не знал названия, потому что слово «надежда» было слишком мелким для того, что стояло в его глазах.
Он открыл рот, чтобы заговорить, и в этот момент Василиса проснулась.
Княжна села на диване, моргая сонными глазами, и её взгляд медленно сфокусировался на двух мужчинах, стоящих посреди палаты — на моей безумной улыбке, на мокром от слёз лице Пожарского, на Фимбулвинтере, валяющемся на полу.
Зевнув, Василиса поднялась, подошла и обхватила меня, прижавшись щекой к моей груди. Брат сделал шаг назад, давая ей место, и торопливо вытер глаза тыльной стороной ладони.
— Наконец-то, — пробормотала Голицына, не разжимая рук. — Я уже думала, ты решил проспать до Нового года.
Потом она подняла голову и уставилась на Пожарского. Зелёные глаза прищурились.
— Рассказал уже?
— О чём? — я перевёл взгляд с неё на Синеуса и обратно.
Княжна отпустила меня и скрестила руки на груди. Лицо её сделалось хмурым.
— Кто-то украл кристалл из Абсолюта.
Nota bene
Еще у нас есть:
«Анонимность».
* * *
