Харчевня «Три таракана». История основания вольного города - Юлия Арниева

Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.

— А теперь уборка, — сказала Тара, оглядывая комнату. — Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.

Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.

— Это важно, — сказала я ему. — Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.

Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.

Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.

Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.

— Держи, — Тара бросила мне одну из тряпок. — На лицо повяжи, а то задохнёшься.

Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.

Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.

Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.

Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.

Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.

— Завтра починю или на дрова пущу.

Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.

— Крепкий. Сойдёт.

Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.

— Завтра, — сказала я. — Всё остальное завтра.

Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.

— Иди к камину, — велела я. — Следи за огнём.

— Но я хочу помогать!

— Огонь — это помощь. Самая важная.

Он надулся, но послушался.

Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо — мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.

— Есть хочу, — сказал Лукас.

Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.

Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.

Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.

Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.

Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.

Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.

Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.

— Вкуфно, — сообщил он с набитым ртом.

— Медленнее, — сказала я. — Подавишься.

Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.

Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.

— Вкусно, — выдохнул он. — Очень.

— Ложкой надо, — буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.

Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.

Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.

Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.

Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.

— Дом оседает, — сказала Тара после паузы. — Старые дома всегда скрипят.

— Или там кто-то есть, — прошептал Лукас, и глаза его стали круглыми.

— Мыши. Или сквозняк.

Но её рука легла на рукоять ножа, и я заметила, как напряглись её плечи.

Скрип не повторился. Только огонь потрескивал да ветер низко и протяжно гудел в дымоходе, словно башня вздыхала во сне.

— Странное место, — сказала Тара, глядя в огонь.

Я кивнула.

Башня молчала вокруг нас. Но это было не мёртвое молчание заброшенного дома. Скорее выжидающее. Настороженное. Как будто стены присматривались к нам, принюхивались, решали, можно ли доверять этим чужакам.

Глава 3

Я проснулась от холода. Не того мягкого утреннего холодка, когда одеяло сползло во сне и нужно просто натянуть его обратно. Это был глубокий, пробирающий до костей холод каменного мешка, в котором огонь давно погас, а стены за ночь вытянули из воздуха последние крохи тепла.

Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Серый свет сочился сквозь узкие окна-бойницы, падая косыми полосами на незнакомые стены. Потолок был слишком высоким, слишком чужим. Пахло сыростью, пылью и остывшим дымом.

Потом