Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
— Ну, — сказал он. — Пошёл я.
— Иди, — сказал Бурилом. — По лесу, вдоль берега. Не торопись. На месте жди, пока не услышишь нас с воды.
— Знаю, Атаман.
— Знаешь. И всё равно повторяю. Не лезь раньше времени. Если дозор увидишь — ложись и жди, пока уйдёт. Не геройствуй.
— Я? Геройствую? — Гнус попробовал ухмыльнуться, но ухмылка вышла кривая. — Когда это я геройствовал, Атаман?
— Всегда, — буркнул Бес.
Гнус посмотрел на Беса, на Рыжего. Потом на меня. Я заметил в его глазах страх. Но Гнус все равно шёл не смотря ни на что.
— Увидимся, мужики, — сказал Гнус.
— Увидимся, — сказал Бес.
Рыжий ничего не сказал, но шагнул к Гнусу и коротко обнял, одной рукой, хлопнув по спине. Гнус похлопал его в ответ, отстранился.
Я схватил его, и так же коротко обнял.
— Слушай сюда, друг, — прошипел я ему на ухо. — Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя все равно назад вытащат, понял? Душу твою в дырявое тело засунут и будешь с дыркой в брюхе ходить, — Гнус вытаращился на меня и засипел от страха. — Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили. Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждешь как Волк крикнет птицей и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Понял меня? Не к нам, а назад.
— П-понял я, Ярик, хватит меня пугать! — отпрянул он. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…
— Вот, лучше меня бойся, чем их, проваливай, — я слегка толкнул его. — И помни, что умереть я тебе не дам.
* * *
Грузились на «Навь» при свете звёзд.
Толпа мужиков да еще и щиты. «Навь» оседала в воду с каждым человеком и каждой доской, и к концу погрузки борт был так низко, что чёрная вода плескалась почти у вёсельных портов.
— Перегруз, — сказал Щукарь, стоявший на палубе торговца. — Кормчий, ты мне лодью утопишь. Она на такое не рассчитана.
— Дотянем, дед. Тут недалеко.
— Недалеко! Одна волна — и черпанёт! Одна коряга — и на дне!
— Коряг не будет. Я поведу.
Щукарь посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, какую я видел только у матерей, провожающих сыновей.
— Поведёт он, — пробормотал старик. — Ладно, веди. Только верни мне лодью целой, слышишь? Целой!
— Верну, дед, не переживай.
— Я и не переживаю!
Я перешёл на «Навь» и встал на потесь. Мужики сидели на банках, плечом к плечу, в тесноте, и в темноте я различал только белые полоски на правых руках и тусклый блеск шишаков. Секции щитов лежали вдоль бортов.
— Карасик! — крикнул я негромко.
— Тут, Кормчий! — донеслось с палубы торговца.
— Стереги корабль. Щукарю помогай. Мы вернёмся.
— Вернитесь, — тихо ответил Карасик.
Я положил руки на потесь, и Дар потёк через дерево. Дно старицы легло перед моими глазами.
— Вёсла на воду, — сказал я. — Тихий ход.
Обмотанные тряпками вёсла вошли в воду, и «Навь» двинулась.
На палубе торговца стоял Щукарь, и рядом с ним Карасик, и я видел их силуэты на фоне неба, пока «Навь» не вошла в камыш и они не пропали в темноте.
«Навь» шла в темноте, перегруженная людьми и железом.
Мы крались убивать.
Глава 27
Гнус шёл и считал шаги. С носка на пятку, как учил Бес. Ставишь ногу мягко, перекатываешь, слушаешь — не хрустнуло ли. Потом вторую. Потом опять первую. Тошнотворно медленно, потому что одна хрустнувшая ветка — и всё. Гнус это понимал так ясно, что от понимания сводило живот.
Горшок он прижимал к груди обеими руками. Страшно было так, что хотелось сесть, обхватить колени и сидеть, пока не рассветёт. В бою рядом стоит Бес, и ты знаешь, что он прикроет. Рыжий стоит с другого плеча, молчаливый и надёжный, как стена. Бурилом впереди, Ярик за спиной. А тут — никого. Тишина, темнота и ты, и если из-за дерева шагнёт степняк с саблей, то последнее, что увидит Гнус, — блеск чужого железа.
Он шёл и думал о своих.
О Бесе, который перед уходом сказал «не торопись, просто сделай», и в этих трёх словах было всё, что Бес умел говорить. Бес не обнимал и не хлопал по спине, он смотрел тебе в глаза и говорил правду. От этой правды становилось не легче, но яснее. С Бесом Гнус грёб рядом с самого Городца, и если на свете был человек, ради которого Гнус полез бы в огонь, — это Бес. Хотя Бес бы за такие слова обозвал его бабой и велел заткнуться.
О Рыжем, который ничего не сказал, а просто шагнул и обнял. Рыжий за всё время, что Гнус его знал, сказал слов меньше, чем Гнус говорил за одно утро. Но когда Рыжий обнял — Гнус понял, что Рыжий без единого слова сказал ему всё, что нужно было сказать.
О Ярике.
Ярик. Тощий парень с бездонными глазами, который пришёл в ватагу непонятно откуда и за короткое стал тем, без кого ватага уже не могла себя представить. Гнус помнил, как Ярик стоял на потеси в Городце, когда они уходили из горящего порта. Лицо у него в тот момент было спокойное, будто он не горящие причалы видел, а речную гладь в солнечный день. Гнус вспоминал, как Ярик вёл их через Прорву. «Навь» шла между заломами, и ни разу не чиркнула бортом. А ещё Ярик вогнал нож степняку под челюсть на палубе торговца.
Каторжане считали его колдуном. Сила крестился, когда Ярик разговаривал с рекой. Гнус не считал его колдуном, потому что знал Ярика ближе, чем каторжане, и видел то, чего они не видели, — как Ярик после ночи на потеси лежит на палубе с серым лицом и не может поднять голову, потому что переход высосал из него все силы. Как он морщится от головной боли и посылает друзей к лешему, когда те его подкалывают. Как он жуёт сомятину а жир течёт по его подбородку. В этот момент он совсем не колдун и не ворон на мачте, а просто голодный и усталый парень.
Но этот пацан перед уходом схватил Гнуса, обнял, и прошипел ему на ухо:
«Слушай сюда, друг. Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя всё равно назад вытащат. Душу твою в дырявое тело засунут, и будешь с дыркой в брюхе ходить.»
