Валькирии Восточной границы (СИ) - Виталий Абанов

городке, где лейб-гвардии его Величества больше, чем блох на собаке. Под носом у Троицкого. Успокойся, Ира, ты же профессионал.

— Тссс… — прикусывает ноготь на большом пальце Ирина, присаживаясь на кровать: — но что-то можно же сделать! Он же неуправляем! Угроза для династии и государственного строя!

— Ну не преувеличивай. То, что он тебя за ляжку подержал еще не значит, что он государственный изменник. Обычный гусар, тупой и непосредственный. Да еще и память потерял. Меня вот намного больше связь этой Мещерской с Троицким волнует, уж больно старый пень ее защищает. А Троицкие давнюю дружбу с Кольцовы-Мосальскими водят, вот тебе и альянс. Ладно что Мещерская отреклась от родовых земель да титула, а все равно в монастырь Святой Елены не пошла. Предпочла Восточный Фронтир. Чем не повод для мести? — задумчиво проговорил он: — вот куда думать надо. Да и с Прорывом… решать. А про Уварова твоего — пока отставить думать. Он и Мещерская тут герои… пока. Да еще и Высший Родовой Дар… вызовут его в столицу, ко двору показаться, все-таки Высший Родовой не каждый день проявляется. Вызовут ко двору, а там он и останется. С его характером — очень быстро на дуэль нарвется с кем-нибудь, кого Родовой Дар такого уровня не смутит.

— Он — угроза для всей страны. Для престола — упрямо нахмурилась Ирина: — я это чувствую! Интуитивно.

— Прекрати преувеличивать. — морщится он: — какой у него дар? Сила и временная неуязвимость к физическому воздействию? Очень ограниченный дар, его дед таким обладал, Семен Велесович. В свое время в битве при Колыницах он себя сильно не проявил. Был ранен молнией и выбыл в тыловой госпиталь.

— Его дар эволюционировал. — говорит Ирина: — все говорят, что в бою его не брала кислота тварей и этот… огненный маг, который — тоже ему повредить не мог.

— Все-таки тебе помягче надо, Ирочка, зачем ты так над этим магом издевалась? — качает он головой: — мягче, мягче работать надо. Зачем его до такого доводить? Он же дворянин, благородных кровей, а ты…

— Терпеть не могу этих благородных, гнилые все через одного — фыркает она: — ты же знаешь мой психопрофиль, меня сюда специально направили дворянчиков на место поставить, Мещерскую прижать… а этот Уваров… с-с-скотина!

— И на старуху найдется проруха — вздыхает он: — потому я и говорю тебе лошадей придерживать, где можешь просто поговорить — просто поговори, не надо всюду свой глаз пучить и заставлять дворян столбовых под себя ссаться. Он же может и вспомнить потом.

— Не вспомнит. Никто не вспоминал — машет она рукой: — вот только Уваров этот… урод!

— Да прекрати ты уже заводиться, сама же виновата. Сама выдала команду непонятную, у тупого гусара сработала внутренняя ассоциация с сексом, а гусары привыкли так… нахрапом барышень брать, вот и…

— Не давала я такой команды! Не давала! — вспыхивает она: — ты думаешь я могла перепутать⁈ Влад, ты меня знаешь…

— Именно, потому что знаю.

— Нет, ты не понимаешь… — качает она головой. Прикусывает губу. Закрывает глаза и делает глубокий вдох, наполняя себя праной и успокаиваясь. Открывает глаза.

— Знаешь, в чем наше различие, господин следователь? — спрашивает она у Влада спокойным голосом: — знаешь в чем оно? Нет? Так вот, Влад, ты сюда прикомандирован, потому что у тебя Дар полезный для нашей службы. Родовой Дар… комбинация двух родовых ветвей… ты просто создан для службы плаща и кинжала. Но ты, дорогой мой напарник — из них. Из благородных. Из аристократов. Ты родился уже с серебряной ложкой во рту. Ты богат, успешен и я даже не хочу знать что с тобой случилось, что ты в СИБ пошел.

— Ирочка, ты не знаешь, о чем говоришь. Наш род захирел и денег у нас мало, да у меня довольно суровое детство было — говорит Влад: — вот и пришлось…

— Суровое детство⁈ Суровое детство⁈ — заводится Ирина и встает, нависая над ним: — ну-ка поведай мне что там у тебя было в детстве? Мало гувернеров? Горничные тебе не давали? Посуда была не золотая, а серебряная?

— Нет… ну…

— А давай я угадаю — над тобой сверстники издевались. Сперва в школе, а потом и в Академии, правда? Дом у тебя был похуже, одежда победнее, экипаж с двумя лошадьми и слуг маловато, верно? Вот они на тебе и отрывались… и ты искренне считаешь это адом, верно?

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! Если забыл! Я — родилась в семье крестьянина! Я — седьмая по счету, бесполезная тварь! Мальчики хоть по хозяйству помогать могут, а девочки… только на выданье да рукоделием заниматься… зимой в холодной землянке, при свете лучины — прясть, напрягая глаза… знаешь, что может сделать помещик с крепостной крестьянской дочерью? Подсказать? Он может все, что только захочет. И мне, мать его, еще повезло! Потому что пан Красновский, потомственный шляхтич — обожал театр… он собирал детей и взрослых… но в основном детей — в свой личный театр. С нами занимались, мы запоминали слова, мы танцевали, мы делали все, что скажут преподаватели… но в отличие от вашей школы или Академии — мы делали все это на голодный желудок, а в случае непослушания розги были самым легким наказанием. Был, например железный ящик. На улице. Просто железный ящик. Тесный и неудобный, но самое главное — железный. Зимой в нем можно было замерзнуть через час-другой. А летом он нагревался так, что человек в нем мог зажариться заживо. И провинившегося бросали в этот ящик и запирали в нем. Нет, конечно, старались чтобы никто не умер, в конце концов мы же — имущество пана Красновского… но вот однажды девочку, которая споткнулась во время спектакля и упала в голодный обморок — заперли там. Ненадолго, чтобы проучить. А сами шляхтичи и гости вместе с преподавателями — отправились праздновать. И забыли о ней. Нам было запрещено подходить к ящику и оттуда не раздавалось ни единого звука, но все мы знали, что там происходит. И конечно никто не осмелился пойти и прервать праздник, позвать кого-то, ведь мы понимали, что тот, кто осмелится на такое — будет заперт следующим. Самое ужасное, что на дворе была осень… еще не было так жарко, чтобы Милена умерла от жары, и не так холодно, чтобы она замёрзла… но пошел дождь и вода стала прибывать. Железный ящик наполнился, но даже тогда мы не услышали ни звука. Вот так она и умерла — как крыса в железном ящике, который медленно наполнялся водой, и самое страшное — она не стала кричать. Потому что боялась, что ее накажут. А на следующий день, когда ее обнаружили и вытащили из ящика — пан Красновский только плечами пожал и прописал одному из преподавателей подзатыльник. Вот