Сталь и Кровь (СИ) - Оченков Иван Валерьевич
Мнения семьи по поводу этого брака разделились. Моя мать — вдовствующая императрица, а соответственно и будущая свекровь Александра Федоровна — проявила свой прусский характер и высказалась категорически против. Младшая из моих сестер — принцесса Вюртембергская Ольга Николаевна — ее поддержала.
А вот тетка — великая княгиня Елена Павловна, напротив, сказала, что будет только рада, если хоть кто-нибудь в нашей семье женится по любви. Также на мою сторону встала и старшая из сестер вдовствующая герцогиня Лейхтенбергская Мария Николаевна. После ее тайного венчания с графом Григорием Александровичем Строгановым в 1853 году было бы странно ожидать иного.
С братьями было немного проще. Александр не только согласился присутствовать на свадьбе, но и уговорил прийти с собой Мари. А это оказалось совсем не просто, ибо императрица хоть и не возражала против нашего союза как такового, вовсе не желала, чтобы Стася получила титул великой княгини. Что, принимая во внимание ее собственное происхождение, было несколько странно.[1] Мишка, напротив, полностью меня поддержал и высказал непременное желание стать нашим шафером на венчании.
Я же, пока дворцовое ведомство готовилось к свадьбе, разрывался между крестьянским комитетом и собственным министерством. Поскольку дел накопилось множество, а часов в сутках оставалось по-прежнему двадцать четыре. А ведь есть еще и светская жизнь, которую тоже никак нельзя отменять.
— Константин, — мягко улыбнулась Елена Павловна, протягивая руку для поцелуя. — Вы меня совсем забыли!
— Простите, ma tante [2], но всякий, кто видел вас хоть раз, забыть уже никогда не сможет…
— Бог мой, такой герой и такой неуклюжий льстец, — легонько ударила меня по руке веером тетка. — Оставь комплименты для своей будущей жены. Я же хотела видеть тебя совсем для другого.
Вдова горячо любимого дяди Михаила Павловича была не просто членом семьи. В ее салоне частенько собирались представители интеллектуальной элиты империи. Профессора и ученые, писатели и поэты, артисты и музыканты, а вместе с ними сановные персоны: генералы, сенаторы и министры. Здесь совершенно свободно обсуждались проекты реформ, необходимость освобождения крестьян, отмены цензуры и других преобразований. В общем, если мы с Александром были, если можно так выразиться, мозгом предстоящей модернизации страны, то Елена Павловна без сомнения была её душой! Поэтому мы ее очень ценили.
— Почтительно внимаю.
— Костя, брось дурачиться! Мне нужно тебя предостеречь.
— От чего же?
— Тебе угрожает опасность!
— Елена Павловна, вы говорите загадками…
— Хорошо, я скажу прямо. Всем известно, что ты самый главный сторонник освобождения крестьян.
— Только если после вас…
— Вот уж ничуть! Наше с тобой значение просто невозможно сравнивать. Если меня воспринимают как чудаковатую барыню, занимающуюся от скуки благотворительностью, то ты глава партии реформаторов. Сторонник самого либерального проекта из возможных. Поэтому именно тебя ненавидят и боятся!
— Ну это, положим, не новость…
— Костя, ты просто не представляешь, что о тебе говорят в великосветских салонах.
— И что же?
— Что ты тянешь благородное сословие на плаху, что окружил себя моряками, которые ничем не лучше турецких башибузуков, что желаешь погибели России.
— Детей хоть не ем?
— Пока нет, но дай срок, дойдет и до этого.
— Пусть болтают!
— А вот тут ты ошибаешься. Они не только болтают, но готовы действовать.
— Простите, а вам это откуда известно?
— Мой салон, — один из самых модных в столице! — пожала плечами великая княгиня. — Здесь бывают самые разные люди, которые не всегда умеет держать язык за зубами, а я умею слушать.
— Какое прекрасное качество.
— Перестань насмехаться, несносный мальчишка! Ты не понимаешь, как могут быть опасны эти люди.
— Полно, тетя, видел я карликов и покрупнее.
— Не будь самонадеян. Тебя уже пытались убить, причем разными способами. Значит, в следующий раз они придумают что-то другое.
— Например?
— Ты помнишь князя Петра Владимировича Долгорукого? Он был еще замешан в…
— В истории с дуэлью? Конечно, помню. Пустой и мерзкий человечишка!
— Мерзкий, да. Пустой… боюсь, ты его недооцениваешь.
— Да что он может, разве что распустить какую-нибудь сплетню…
— О, нет. Если бы он принялся злословить на твой счет, я бы нисколько не удивилась, но в том-то и дело, что он на все лады расхваливает тебя.
— Ты, верно, шутишь?
— И не думала. До меня дошли слухи, что он часто бывает в компаниях молодых офицеров и на все лады повторяет, что ты был бы куда лучшим царем, нежели твой брат! И тогда я подумала, с чего бы ему быть твоим поклонником?
— Он с ума сошел?
— О нет. Боюсь, что он в своем уме.
— Но зачем?
— Затем, что многие безусые юнцы бросились это повторять! А теперь подумай, каково это будет услышать Александру?
— Он никогда не поверит!
— Саша прекрасный и добрый человек, но если ему будут напоминать об этом десять раз на дню, а ты можешь мне поверить, что все так и будет…
— Ладно, тетя. Обещаю, что займусь этим.
— Вот и хорошо, а сейчас извини. Вечер только начался, и мне самое время уделить немного внимания остальным гостям.
Но как только я покинул Михайловский дворец, ко мне явился другой старый знакомый — светлейший князь Меншиков.
— Ваше императорское высочество, — изобразил он легкий поклон.
— Какими судьбами, князь?
— Дела потребовали моего присутствия в столице, — неопределенно пожал тот плечами. — И я счел своим долгом нанести вам визит.
— Спасибо, что не забываешь, — усмехнулся я, после чего внимательно посмотрел на старого прохиндея. — Что-нибудь случилось?
— Пока нет, но вполне может произойти.
— Ты в первопрестольной взял привычку изъясняться загадками?
— Константин Николаевич, — попытался изобразить доверительный тон светлейший. — Вы верно помните, что московское дворянство составляет одну из самых консервативных партий в России?
— Еще бы.
— И как, вы думаете, оно реагирует на слухи о предстоящих реформах?
— Александр Сергеевич, ты если хочешь что-то сказать, то говори прямо, а не виляй, как маркитантская лодка в Неаполе.
— Как вам будет угодно, — поджал губы бывший морской министр. — Эти господа недовольны и готовы на крайние меры. Пока что мне с большим трудом удается удерживать их от опрометчивых поступков, но…
— Они составили заговор?
— Пока нет, но ситуация может измениться. Они ждут визита государя в Москву, чтобы выразить ему свои чувства. В самых верноподданнических выражениях, разумеется. Но если он не прислушается…
— Конкретное что-нибудь есть?
— Позвольте презентовать вам один документ. Это, некоторым образом, расшифровка стенограммы одного приватного разговора между весьма влиятельными людьми. Поверьте, раздобыть ее было совсем не просто…
— Ну, давай…
— Хочу сразу предупредить, — заторопился князь, — что в целях сохранения тайны имена участников разговора скрыты буквами.
— Конспигация? — сграссировал я на манер еще не родившегося политического деятеля, но мой собеседник, разумеется, не смог оценить иронии.
— Она самая, ваше высочество. А потому прошу сохранить нашу встречу в тайне.
В отличие от обычных документов, с коими мне постоянно приходилось иметь дело, эти листы были написаны на обычной (не гербовой) бумаге, убористым почерком без излишних завитушек, которыми любят украшать свою работу переписчики в присутствиях.
N: — Господа, да неужто мы стерпим такое надругательство над освященными столетиями вольностями и правами благородного сословия? Нашим родам тысяча лет, мы ведем происхождение от Рюрика, Гедемина и великих бояр времен Даниила Александровича Московского. Кто такие Романовы-Гольштейны перед нами?
— Даже так? — иронически посмотрел я на князя, ведущего свой род от торговавшего в юности пирогами денщика моего прапрадеда.
