Владимир Чистяков - Попадают по-разному (СИ)

— Чувствуется, с кем вы вместе росли.

Теперь уже Верховный смеётся.

Последний солдат Рыжей Ведьмы, кто ещё в строю. Давно не занимает никаких должностей. Но числится в отпуске по ранению, а не в отставке.

В этот поход не мог не пойти. Пусть и в чине генерала при Ставке. В дни его молодости замышлялся подобный поход. Тогда не сложилось.

Издалека и не догадаешься, сколько ему лет. Осанка, как у молодого. В седле держится уверенно. Если лицо под маской, совсем ничего о возрасте сказать нельзя. Словно в насмешку, маске приданы черты маленького ребёнка.

Шуточки с годами не меняются, у меня наоборот, маска старика с тонкой бородой и длинными белыми усами.

— Казначей уже туда поскакала. Рвалась сама первого на том берегу сразить.

— Понять можно. Сам когда-то думал первым через реку шагнуть.

— Этой чести Кэрдин никому не уступила бы.

— Это верно, но я тогда был молод.

— Почему-то старухой чувствую себя именно я.

Старик хохочет. Госпожа ему во внучки годится. Вот только, двух великих женщин уже пережил. Да и о тяжелом ранении Верховного совсем недавно явно известно.

Видела только как она страшно хромала. Но показательным для меня, как была напугана бесстрашная Динка. Ещё Чудовище говорила, в каком ужасе пребывал казначей. Вот на это я бы не отказалась посмотреть, при всей сложности тогдашней ситуации.

Сама тоже ни о чём хорошем тогда не думала. Смерть Верховного после только-только выигранной войны в кое-как замирённой стране.

Казначей первой бы признала Динку Верховным. Вот только той материнские доспехи откровенно маловаты. И так считают очень многие.

Стала бы она ссориться из-за подруг с ценнейшим соратником?

«У Верховных друзей не бывает».

Я в детстве боялась казначея. Её все в нашей части Замка боялись, кроме Динки. Чёрная Змея была где-то там, слишком высоко, чтобы туда заглядывать. Да и я просто мала слишком была ещё в её бытность Верховным.

Вот Госпожа была рядом, живая и настоящая. И в случае её смерти вряд ли меня ждало что-то хорошее. Мелкая фигурка в слишком больших играх. Пожалуй, тот удар кинжалом повысил мои шансы уцелеть. Или, наоборот.

Динка сказала, следы того покушения вели за Линию. Выделила «того». Про заказчиков других не дознались.

— Теперь, как говориться, что выросло, то выросло. Бодроны, твои нелюбимые, в человеческих болезнях да лекарствах разбирались получше, чем те, что за Линией живут, сейчас. Хотя, и жрали людей временами… — говорит, глаза прикрывая и плотоядно облизываясь.

Генералы громче жеребцов ржут.

— При таких вкусах, неудивительно. Сейчас, за Линией, тоже, вроде употребляют? Человечинку, в смысле?

— Боговятину, что ль? Не, её на всех не хватит, замену пекут, страшно между собой ругаясь, какая правильная, из пресного или дрожжевого теста.

— Давно их жизнью не интересовался. По-прежнему топят половину новорожденных, к вере приобщая?

— Ты их слишком уж их зверьми считаешь. Топят, скорее, по недосмотру. Просто в воду макают. Целиком. Вскоре после рождения. Зимой тоже. Вот детки и помирают. Где-то жалко, а где-то и хорошо — вон сколько наших врагов не выросло.

— Старая Змея хотела под корень их извести. Пустыню до Океана устроить.

— Умная была, но пить столько не стоило. Чтобы страну завоевать, воинов перебить мало. Иногда и вообще не нужно. Дети тем и ценны — их учить можно. Тому, что нужно нам.

— Это не ко мне. Я только от плеча до седла могу… Мог когда-то.

— Для этого и помоложе кого хватает. Да и дорого и долго таким ударам учить. Сам знаешь, клевцом броню пробить легче, чем мечом. Вот дырки делать и будем. Издали.

Усмехается. Старик задорно подмигивает в ответ. Сейчас рядом с молодыми, будто один из них. Он словно сам помолодел. Заинтересованно на нас посматривает. Динка ржёт, Роза хихикает.

А я? Что я? Почему, если где-то веселье, всегда в стороне оказываюсь? Даже сейчас сама себе брюзжащей старухой кажусь.

Нет, не понимаю людей, кто по стране разъезжает только для рассматривания всяких диковинок. Сказываются годы, прожитые в самой большой диковинке.

Тут же. Дорог, за исключением Великой нет, что-то похожее на архитектуру встречается нечасто. Представлено чем-то похожим на изуродованные пристройками наши старые здания городских судов. Судя по толщине стен, и обилию подпорок снаружи и внутри, расчёты стен и сводов тут делать не умеют.

Примерно семьдесят пять процентов каменных зданий с упавшей, а то и вовсе не начатой, крышей, пострадали не от наших обстрелов и штурмов, а от рукозадости строителей. Трещины в стенах говорят о том же, хотя по-настоящему старых построек тут нет вовсе.

Предназначение за гранью моего понимания. Здания для восхваления бога. Если он так велик, что весь этот мир создал, то зачем какие-то постройки? Глупцы думают их кто-то слышит? Говорят, если лбом об пол биться, мольбы ещё лучше доходят.

Входя в храмы эти, зачастую перешагивая через тела защитников и с взведённым пистолетом, даже начинала высматривать на полу отметины от стучания лбами. Не находила. Может, именно из-за относительной новизны зданий? Хотя, известняк довольно мягкий камень.

Убранство убого прежде всего по отделке. Фрески до ужаса и скуки однообразны. Бородатые фигуры в полный рост, сцены казней. Изредка конные да рожи с собачьими головами.

Строить в первую очередь надо нужное живым людям. Те же дороги или водопровод.

Убивали редко. Перепуганные женщины и дети, пусть и грязные хуже свиней, особой ненависти при малых потерях не вызывали.

Всегда убивали только бородатых тварей в чёрном, обычно среди них прячущихся. Заплывшие жиром свинячьи глазки, или наоборот, горящие хуже чем у пьяной от боя, Динки.

Вроде, по их вере, ищущих защиты в храмах убивать запрещено. Срать нам на их веру! Не убиваем совсем по другим причинам. Впрочем, баранам знать мотив пастуха совсем не обязательно.

Дверь разбита, можно идти.

— Так оружие наизготовку, но никого не трогать, пока я с ними не поговорю.

Всё как обычно, сбившаяся у противоположной от входа стены, толпа. Бросается в глаза, на этот раз только женщины с детьми и явно небоеспособные мужчины. Пред ними стоит очередной урод на голову в чёрном. Смотрит безумными глазами. Госпожа вразвалочку направляется к нему. Хм. А идея украсить рога лакированными красными пятнами оказалась хорошей. Куда страшнее стало смотреться.

— Ты не посмеешь коснуться меня.

Сжимает, выставив вперёд усыпанный не самыми дешёвыми камнями, крест.

— Да ну?

Идёт вперёд вразвалочку, на ходу расстёгивая перчатку. Резко отшвырнув, поднимает вверх руку.

— Лови!

От удара он валится. Низенький, но довольно широкоплечий уродец с красным пятном в половину рожи. Из тех, кому нравится, когда перед ним унижаются. Такой хлипкий или трусливый?

Госпожа уже сидит на нём, вцепившись руками в шею.

— Не посмею? Не посмею, говоришь?

Пытается разжать. Угу. Вперёд и с песней. Дина намного сильнее, чем выглядит. И с размерами этого попика я бы была последним человеком, кто полез проверять.

Держу пистолет наведённым на толпу. Если я что-то в людях понимаю, на выручку не кинется никто.

Верховный встаёт, смачно плюнув, бьёт тело сапогом в висок. По-моему, излишне.

— Эй, вода есть на руки полить?

День жаркий, фляжка пуста. У остальных, похоже, тоже.

— Если вас устроит, вон сосуд со святой водой.

Один из храатов, пришедший к нам ещё до перехода через реку. В броне нашей, волосы короткие, бороду, правда, коротко подстриг, но не сбрил.

— Бери и лей.

Достав перевязочный пакет, вытирает руки.

— Так! Ты тут всем чем можно и нельзя в верности клялся. Так докажи. Режь ему голову.

Крик младенца.

— Что встал? Выполняй. С этим сама разберусь.

Направляет «молнию» на держащую ребёнка женщину. Вокруг неё пустота, все расползлись и совсем уж в стены вжались. Тишина аж звенит.

Госпожа подходит ближе. Зря они расползаются. С такого расстояния Дина, даже если хочет только ребёнка убить, всяко сожжёт человек тридцать.

Негромкий свист, почему-то не перерастающий в рёв и крики. Хохот Верховного. Оружие поднято стволом вверх. Всё как-то замедленно. Только сейчас соображаю. Свистела не «молния», свистела Дина.

— Про меня много всего говорят, вот только младенцев я вовсе не жру. Ни сырых, ни жаренных. Другое мясцо предпочитаю. Понежнее.

Вижу её со спины, но уверена, сейчас плотоядно ухмыляется наподобие дочери, совсем непристойно проводя языком по губам.

— Вот. Голова. Что делать с ней?

— В сосуд этот положи. Засуши. И в замке в обеденном зале поставь в том углу, где иконы раньше были. Как-нибудь загляну — проверю.

Солдаты выгоняют всех из храма. На выходе грубо обыскивают, отбирая всё ценное. Интерес к женщинам — нулевой. Их грязь и вонючесть вызывают омерзение. Почти все солдаты перевязочные пакеты вскрыли и лица замотали. Слышать уже приходилось про местных женщин — «свиньи и то чище».