Храм Великой Матери - Александр Шуравин
В чародейке, словно оттаявшая ото льда, вновь вспыхнула жгучая гордыня, ярче прежнего унижения. На её губах расцвела тонкая, снисходительная улыбка, хищная и самоуверенная, как у кошки, только что поймавшей зазевавшуюся птичку. С её невероятными способностями ментальной магии, Миранда даже не удосуживалась скрывать свои мысли, настолько глубоко укоренилась в ней уверенность в собственной ментальной неуязвимости, особенно от «такого, как он». И Сергей, стоя напротив, ощущал этот бушующий поток высокомерия так же отчетливо, как чувствовал бы жар огня или холод камня. Он не просто видел её мысли, он слышал их оглушительным эхом в своём сознании: «Он думает, что он особенный? Он всего лишь инструмент. И этот инструмент придёт ко мне, когда я решу, что достаточно опустилась до его уровня».
«Как же громко она думает, — с легкой, почти ностальгической иронией пронеслось в сознании Сергея. — Годфрей бы точно сказал, что такой менталист — как открытая книга, только шрифт уж больно крупный и самоуверенный».
Миранда не удостоила его даже взглядом. Её тонкие губы презрительно изогнулись, и она резко развернулась. Шлейф её тяжёлого плаща зашуршал по осклизлым каменным плитам лаборатории, напоминая шелест змеиной кожи. Сестры-конвоиры, до этого стоявшие безмолвными истуканами, вновь скользнули за ней, их серые одеяния растворились в полумраке коридора, словно тени, оторвавшиеся от стен. Когда тяжёлая кованая дверь с глухим, дребезжащим стуком захлопнулась, отрезав внешний мир, в лаборатории воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь редким, робким писком крыс из обычных клеток.
Сергей неторопливо подошёл к «элитной» клетке, где грызун, отработавший свой «показной номер», теперь спокойно доедал отложенный кусочек фрукта, словно ничего и не произошло. В его черных бусинках глаз читалось лишь сытое удовлетворение и осторожность.
«Гордыня — самая опасная из слабостей, — подумал Сергей, едва заметно усмехаясь. — Особенно, когда она ослепляет тебя настолько, что ты не видишь, как твой „инструмент“ начинает работать на тебя самого».
Он провёл пальцем по холодной медной сетке, глядя на сытую, самодовольную крысу. В её крошечном, примитивном мозгу уже зарождалась новая иерархия, новый набор правил, которые будут держать её в узде.
«Она ненавидит меня, — размышлял Сергей, его взгляд скользнул к закрытой двери, за которой скрылась Миранда. — Ненавидит эту работу, ненавидит этих существ. Но её амбиции, её страх перед Великой Матерью, её жгучее желание доказать собственную незаменимость — всё это делает её идеальным звеном в моей цепи. Инструмент для инструмента. И чем сильнее она ненавидит, тем сильнее будет стараться, чтобы не потерять своего положения. Она будет выполнять мои приказы, даже если это будет противно всей её природе».
Его ярко-желтая туника, отражаясь в тусклом свете, казалась особенно кричащей, словно предупреждающий знак. Но Сергей чувствовал, что теперь это не просто клеймо. Это цвет его новой, опасной игры, в которой он был не просто пешкой, а умелым кукловодом. И он готов был сыграть.
«Миранда думает, что она на вершине, что она — голос Богини, — его мысли были холодны и расчетливы. — Пусть думает. А я тем временем пойду и покажу ей, что такое настоящее дело. И что такое настоящая мотивация».
Он вернулся в свою келью и сел за компьютер. Создал пустой текстовый файл, ожидающий новых записей, новых планов. Его пальцы коснулись клавиатуры. В голове уже вырисовывались схемы первой разведывательной миссии для его крысиной армии — на этот раз Звягинцев планировал отправить их в сам Клезбург.
Глава 49
Зимняя дорога до Клезбурга превратилась в изнурительное испытание длиной в двое суток. Ледяной ветер, казалось, прошивал насквозь даже тяжелые повозки, а однообразный белый пейзаж притуплял чувства. Ночевать остановились в убежище — секретной хижине, затерянной в лесной глуши. Для случайного путника это место было невидимым: мощные маскирующие чары отводили глаза, превращая приземистое строение в обычный заснеженный холм.
Внутри пахло старой хвоей, сухими травами и дымом. Единственным источником тепла была приземистая каменная печь, в которой весело трещали дрова. Ужин был скудным — жесткое, как подошва, сушеное мясо. Сергей методично нарезал его мелкими кусочками и, к нескрываемому отвращению Миранды, первым делом наполнил кормушки в клетках.
— Ты кормишь этих тварей тем же, что едим мы? — Миранда брезгливо поморщилась, кутаясь в меховую накидку. — Это не просто расточительство, Звягинцев. Это святотатство.
— Это инвестиция, — сухо отрезал Сергей, не глядя на неё.
Крысы, продрогшие во время долгого пути, сбились в плотный серый комок у самой решетки, поближе к жару печи. Стальные прутья, раскалившиеся от огня, мешали им прижаться к теплу еще плотнее, и грызуны тихо, жалобно попискивали, перебирая лапками. В их крошечных глазах-бусинках отражались пляшущие языки пламени.
В дальнем углу хижины, где тени были особенно густыми, устроились две сестры-стражницы. Они замерли, словно два изваяния, лишь едва заметное шевеление губ и приглушенный шорох выдавали их присутствие. Они перешептывались, и так тихо, что было абсолютно не слышно, о чем они говорят. Из любопытства, Сергей, настроив свое восприятие на их частоту и выхватывал из воздуха обрывками мыслей, словно радиопомехи.
«Посмотрим, на что способны эти его недомерки, — ехидный ментальный шепот одной из сестер резанул по сознанию Сергея, как холодная сталь. — Если затея провалится… я сама, с великим удовольствием, выпущу кишки этому выскочке. Медленно. Чтобы он успел осознать никчемность своего „прогресса“».
Вторая сестра отозвалась тяжелым, тягучим сомнением: «А если получится? Если зверье действительно принесет результат… Что ж, так и быть. Пусть живет. Пока живет».
Звягинцев замер с куском мяса в руке. Он чувствовал их жажду крови кожей, почти физически. В этом тесном пространстве, наполненном жаром печи и запахом вяленой говядины, он был зажат между амбициями Миранды и фанатичной ненавистью стражниц. Каждый его вдох был под надзором, каждое движение крыс — под прицелом. Он понимал: в Клезбурге у него не будет права даже на малейшую ошибку.
Сергей, уже привыкший к ненависти, даже не вздрогнул. Он лишь плотнее закутался в плащ, мысленно пополняя список приоритетных целей еще двумя пунктами.
— Спите, сестры, — негромко произнес Звягинев, не оборачиваясь. — Завтра вам понадобятся силы, чтобы не отставать от моих «зверьков».
Остаток ночи прошел в тяжелом полузабытьи. Сергей спал чутко, прислушиваясь к шороху крысиных лапок и завыванию ветра за тонкими стенами хижины.
Рассвет выдался пепельно-серым и колючим. К полудню, когда солнце едва просвечивало сквозь плотную завесу облаков, повозка наконец замедлила ход.
