Сталь и Кровь (СИ) - Оченков Иван Валерьевич

Скандал вышел просто эпический. Мировая пресса смаковала подробности. Мы не поленились задокументировать происходившее, сделав после бойни ряд фотографий арестованных матросов. Больше всего возмущались англичане тому, что их великий и непобедимый до недавних пор флот ничего не смог сделать с бунтом каких-то варваров-египтян. И всякий раз разговоры заканчивались одинаково.

«Этот клятый Черный принц! Эти клятые русские броненосцы!»

[1] Муссаид — адъютант (араб.)

[2] Нарбут Федор Федорович — герой Крымской и Кавказской войн, будущий контр-адмирал, служил на «Цесаревиче» в чине лейтенанта в 1858 по 1859 годы.

[3] Арабский аналог русской поговорки — «Твои бы слова, да Богу в уши»

Глава 22

Петербург встретил меня сухо. На сей раз не было ни манифестаций, ни восторженных толп, ни экзальтированных дам с букетами. Не было даже обычного в таких случаях почетного караула с оркестром от гвардейского флотского экипажа. Впрочем, тут я сам виноват, поскольку запретил сообщать о моем приезде телеграммой. Все дело было в том, что я несколько устал от всеобщего внимания и приключений. Хотелось тишины, спокойствия и… хоть немного времени на устройство личной жизни!

Мраморный дворец за время моего отсутствия почти не изменился. Почти — потому что слуги после кончины Александры Иосифовны и отъезда хозяина немного расслабились и… я впервые с момента появления увидел здесь пыль.

— Ваше императорское высочество? — изумленно посмотрел на меня старый камердинер. — А мы вас не ждали.

— Да уж вижу.

— Не угодно ли отобедать с дороги?

— Угодно! А еще мне угодно принять ванну и переодеться.

— Сию секунду будет устроено, — кивнул Кузьмич и отправился раздавать распоряжения.

Впрочем, во дворце уже и так царила суета, наведенная вернувшимися вместе со мной приближенными и охраной. Так что уже через час с небольшим мое пристанище перестало напоминать заброшенный музей, а его хозяин был чист, побрит и переодет во все свежее.

— Минутку внимания, господа, — обратился я к разделившим со мной трапезу офицерам. — Вояж наш благополучно окончен, с чем вас всех и поздравляю! Если кому-то требуется время для устройства личных дел, считайте, оно у вас появилось. Две недели отпуска всем желающим. Понимаю, что не так много, как хотелось бы, но… как говорится, с паршивой… то есть я хотел сказать, чем богаты!

Переждав смешки товарищей, я кивнул слуге, в руках которого тут же появился серебряный поднос со стопкой конвертов.

— Это тоже вам. Нечто вроде наградных за отличную службу. Я знаю, что так не принято, но прошу не отказываться.

— Такое впечатление, что ваше императорское высочество желает попрощаться? — настороженно посмотрел на меня адъютант.

— Черта с два, мон шер. Так просто вы все от меня не отделаетесь. Но все мы люди-человеки и нуждаемся в личном времени и пространстве, а также возможности все это организовать. Поэтому берите деньги и отправляйтесь по своим делам. Расплатитесь с долгами, если у кого есть, сделайте подарки близким, в конце концов, прокутите в обществе прекрасных женщин, почему бы и нет?

— А вы как же? — осторожно держа в мозолистых ладонях конверт из веленевой бумаги, спросил Воробьев.

— Я, дорогой мой, собираюсь заняться делами, в которых совершенно точно обойдусь без твоей помощи.

— Да я не об этом, — смутился прапорщик. — Просто как же без охраны…

— Не переживай, братец. Мы ведь теперь дома, так что ничего со мной не случится. Да и я тебя не навсегда отпускаю… или ты задумал в отставку подать?

— Никак нет!

— Ну и ладно. А теперь давайте выпьем за успех нашего, как оказалось, вовсе не безнадежного дела!

Дожидавшийся своего часа мундшенк подал охлажденного шампанского, которое мы все с удовольствием выпили. Ну, кроме может быть Воробьева, который будучи человеком простых нравов всем напиткам предпочитал полугар. [1]

Распрощавшись с товарищами, я хотел было уже отправиться дальше, как вдруг доложили, что в приемной меня ожидает министр просвещения Головнин.

— Здравствуй, Александр Васильевич, — радушно встретил я его, не без любопытства разглядывая его худощавую фигуру, затянутую в придворный полукафтан с лентой и звездой святого Станислава на груди. — Какими судьбами?

— Говоря по чести, Константин Николаевич, — случайно. Заезжал по одному делу в Адмиралтейство и узнал, что вы сделали нам всем сюрприз своим неожиданным появлением.

— Надеюсь, сюрприз не слишком неприятный?

— За всех говорить не буду, — дипломатично отозвался мой бывший секретарь, — но я очень рад вас видеть!

— Что нового в столице?

— Да, собственно, ничего. Большая часть общества все еще на дачах или курортах. Государь с двором в Царском селе.

— Погоди-ка, — насторожился я. — Это значит…

— Графиня Стенбок-Фермор с семьей в отъезде, — правильно понял так и не заданный вопрос Головнин. — В городе только мы, несчастные чиновники, вынужденные тянуть государеву лямку.

— Полно прибедняться, — засмеялся я, чтобы скрыть досаду. — Лямку он тянет… Геракл.

— На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, — согласился мой бывший секретарь, — но…

— Но что-то героическое в ней есть?

— Точно так-с.

— А у тебя в министерстве как?

— Готовим новый Университетский устав.

— Хорошее дело! И как продвигается?

— Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

— И финансирования, — ухмыльнулся я.

— А как же иначе?

— Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

— Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

— А ты?

— Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

— Понятно.

— Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

— А насчет чего беспокоиться стоит? — правильно понял я его.

— Знаете, — помялся министр. — Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

— Объяснись.

— Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

— Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

— Добавить бы, ваше благородие? — больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

— Бог подаст, — хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.