Графиня Суровая (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна

И что та на него десяток кобр спустила, и те поползли на сцену и долго шипели на негодяя.

И что мадам Изида вообще девушка,. Потому как служит богам и ей ни с кем нельзя, кроме змей… за это Варя кое-кому бы точно хвост оторвала! Но…

Репортеры!

И этим все сказано!

Главное-то что? Что клиенты опять хлынули рекой, и платили щедро. А герцог провалялся дома три месяца со сломанной ногой, которая еще и срослась неудачно. Впрочем, его точно жалко не было. Все равно на гильотине окажется. Наверное. Многие там оказались…

Глава 10

— Маменька, я письмо получила, от Наполеона!

— И что он пишет?

Варя тоже письмо получила, но от Григория. А Наполеон написал Андрею Ивановичу, и вот, как оказалось, Наташе.

— Держи, — Наташа протянула письмо, и Варя взяла его. Потом у дочери будут свои тайны… ах, слов нет! Не рожала, даже любовника не завела в той жизни, а в этой и жена, и мать, и чуть ли не в разводе! Иди, отвечай, за чужие грехи!

Но Наташа-то в этом не виновата!

Вот если говорить о младшем сыне, которого Варя оставила в Швейцарии, она о нем особо не тосковала. Ну, не проснулось в ней такого уж материнского инстинкта, чтобы ах и ух!

Кормилица кормит, нянька нянчит, чего еще надо?

Ребенок сыт, одет, доволен… работы модных психологов, которые пишут о материнстве, Варя просто не успела прочитать. Ее это вообще не интересовало, в той жизни она детей раньше тридцати и не завела бы.

К Наташе она привязалась, почему нет?

Симпатичная девочка, умненькая, ласковая, боевая, как такую не полюбить?

К сыну… да она даже и не осознавала толком, что это — ее сын! А Наташу и опекала всерьез, и учить старалась, и вообще…

Ее дочери считай, взрослый парень пишет? А о чем?

Но письмо было вот именно, что ни о чем серьезном.

Наполеон рассказывал, как вернулся в полк, как проходят маневры, написал пару забавных случаев, рассказал о де Вальере и Грибовале, сетовал на консервативность первого и одобрял систему второго. Обычное легкое письмо, такое можно написать кому угодно.

Кажется, Наполеон просто не представлял, о чем говорить с девочкой, вот и писал, что в голову взбредет.

— А ты ему ответ написала? — коварно спросила Варя.

— Конечно!

Ответ тоже попал в руки Варе, и та за голову схватилась.

Дочь своего отца!

Вот как хотите!!! Но это наследственность!

Наташа интересовалась калибрами, сетовала, что пушки, наверное, тяжелые, и везти их трудно, интересовалась, могут ли они вести огонь картечью…

Опять-таки, это письмо мог написать любой нормальный… да!

Мальчишка!

Не девочка, которой полагалось быть нежной и трепетной, а от слова «пушка» падать в обморок! И уж точно не думать, чем лучше отчистить нагар в стволе пушки.

— Наташа, кажется, я плохо на тебя влияю.

— Почему, маменька?

— А вот представь себе, как такое письмо прочитали бы в Смольном?

— Сдохли бы, — со всей прямотой высказалось нежное дитятко.

Варя захохотала.

— И пусть бы их!

— Интересно, что они папе сказали, — погрустнела Наташа.

Варя обняла дочку и поцеловала в голову. Прямо в макушку.

— Не знаю. Но мы это потом выясним, когда окажемся дома.

— Это еще не скоро будет…

— Года через два — три, — кивнула Варя. — Но иначе никак. Потерпишь?

— Мама, мне тут хорошо. Вот папеньке я написала бы, но куда писать? Он же отбыл к месту службы, а куда? Не знаю…

Варя тоже развела руками.

Узнать это можно только в России, а как туда попадешь? Пока — никак!

Оставалось только ждать. А пока…

— Пиши Наполеону. Пусть он знает, что у него здесь есть друзья. И я от себя записочку вложу, хорошо?

— Конечно. А о чем?

— Напишу, что он может приезжать к нам в любое время. Ты знаешь, он небогат. Деньги не возьмет, но подкормить его, приодеть… нам это ничего стоить не будет, а ему — помощь. Только так, чтобы он этого не понял.

Наташа кивнула.

— Да, мам. А почему ты так?

— Потому что мы в ответе за тех, кого приручили.

— Да?

Сказку про маленького принца Сент-Экзюпери должен был рассказать только через сто пятьдесят лет. Но Варя махнула на это рукой и кивнула дочери на диван.

— Сказка такая есть. Я тебе ее не рассказывала?

— Нет.

— Тогда исправимся. Слушай…

Милая моя Суворочка!

Сейчас нахожусь я в крепости Кинбурн, что в устье Днепра.

Здесь у нас тепло и уютно, птицы поют, не поверишь, какого я жука намедни видел! Усы, что у того паши турецкого! Так и лезут, так и ползут, негодяи!

Неспокоен нынче турок, но ты не переживай. Помолись за меня и знай, честь моя и жизнь моя для отечества, а любовь моя вся для тебя, без исключения.

Как твои дела, благополучна ли ты?

Не жалуется ли матушка твоя Софья Ивановна?

Как твоя учеба?

Расскажи мне о своих подружках, будь любезна? Представляю как ты повзрослела, какой красавицей становишься. Как мечтаю я побывать на твоем первом балу. Верю, что растешь ты скромной и достойной барышней.

Богородица да благословит тебя.

Любящий тебя отец.

Мадемуазель Мари показала письмо матери.

Софья Ивановна вздохнула.

— Нет, пока еще рано.

— Маменька, но когда мы напишем ему, что Наташа умерла от болезни?

— Я думаю, уже скоро. Но вот прямо сейчас… нет, нам это не подходит. Нам нужно, чтобы он был или рядом, или после войны, нам-то надо, чтобы ты его зацепила покрепче, чтобы он приехал сюда, к тебе…

— Надоело!

— Терпи. Ежели ему сейчас про дочь написать, то тебе он точно отвечать перестанет! Ему зачем тогда? А война впереди, турок опять злобен, вот пойдет генерал на войну, да и голову сложит, или еще какую глупость учинит!

С этим Мари была согласна. Но…

Нигде ж не сказано, что этого и так не случится! И не настолько она Суворова зацепила, чтобы уж очень-очень… скорее, ее письма целительны для мужской гордости. Ну, и про дочь ему интересно.

Это она матери и сказала.

Ответом ей был взмах изящной руки.

— Какая разница? Главное — результат!

И с этим тоже было не поспорить.

— Поручик Зарецкий за мной тоже ухаживает.

— Мария, ты дура! Поручик… что с него? Только что красивый мундир? Возьми его в любовники, ежели захочешь, но замуж надо выходить за человека богатого!

Мария кивнула.

Тут она была согласна с матерью, но…

Но!

Ждать человека вообще очень тяжело, даже если ты его любишь. А если просто хочешь попользоваться, то он невольно вызывает злость, раздражение… как он вообще может где-то шляться, когда он тебе нужен тут⁉

Отвратительное поведение!

— Я напишу ему, маменька. И от Наташки, и от себя…

— Вот и пиши, да понежнее. Ежели б тобой кто побогаче увлекся, но тянет же к тебе всякую голытьбу!

Мари скрипнула зубами.

Ну… тянет! Но она же в этом не виновата, так само получается!

Нечестно!

— Маменька, я…

— Пиши, Мари. Пиши. Пусть генерал будет у нас в кармане, а там — посмотрим!

Александр, друг мой!

Простите, что называю вас так, в моем сердце вы близкий мне человек!

Читаю ваши письма, и так ярко все описано, что представляю я себе и громадный Днепр, словно живой, и чаек, и синеву его волн, сливающуюся с синевой неба, и золото солнца, и отблески его на песке.

Мне кажется, в душе вы настоящий поэт и романтик, простите за столь неуместную откровенность. Пером вы владеете столь же талантливо, как и клинком.

Прошу вас, расскажите что-нибудь еще?

Ваши письма скрашивают нашу жизнь в сером и дождливом Петербурге! Радуют и заставляют улыбаться. Жаль, что они так редки, но я понимаю, вы не можете писать чаще.