Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов
Дракон спикировал к церкви. Каменная пасть снесла часть стены, открывая внутреннее пространство, где на полу сидели и лежали люди, и сотни лиц в испуге повернулись ко мне. Стянув металломантией стальные платформы из обломков, я рявкнул, приказав грузиться, и для верности усилил голос Императорской волей. Люди полезли, плача, крича, и пока они забирались на платформы, я удерживал их в воздухе, одновременно контролируя металл, пронзивший Хлада, и управляя движением дракона. Три потока внимания, три задачи, и резерв проседал с каждой прошедшей секундой.
Платформы поднялись, я перебросил их через два квартала, опустил на перекрёстке за пределами зоны поражения и вернулся к Хладу.
* * *
Василиса Голицына стояла внизу, среди изуродованных улиц, и геомантия её работала на пределе. Грунт и камень подчинялись её воле, и мостовая вздыбливалась каменными стенами, перекрывая проходы, через которые Трухляки хлынули вслед за Хладом. Обломки зданий поднимались и складывались в баррикады, заваливая улицы до второго этажа. Расчищая одной рукой пути эвакуации, другой княжна обрушивала тонны камня на прорывающихся тварей, и каждый обвал давил десяток Трухляков разом.
Сигурд, Дитрих, рыцари Ордена, бойцы Детройта в экзоскелетах и гвардейцы бились со свитой Хлада в узких улицах. Фон Ланцберг обратил переулок в печь, и Трухляки, заполнившие его стеной мёрзлой плоти, горели и корчились, а пиромант контролировал температуру с хирургической точностью, не подпуская пламя к защитникам за своей спиной. Федот и гвардейцы прикрывали перекрёсток, стреляя из-за каменного бруствера, который Василиса подняла для них из мостовой. Рядом с ними ухали главные калибры трёх танков, не подпуская Жнецов ближе.
Стефан Пожарский, закованный в костяную броню с головы до ног, дрался в самой гуще, наплевав на пламя, пули и снаряды. Жнец обрушился на него сверху, и суставчатые лапы вмяли бойца в мостовую с силой, от которой камень треснул. Пожарский даже не замедлился. Кости его уплотнились, сломанные рёбра срослись за три удара сердца, и он вывернулся из-под туши, ударив снизу костяным клинком, проросшим из кулака. Лезвие вошло в брюхо Жнеца и достало до кристалла Эссенции, отчего тварь осела, дёргаясь. Стефан выдрал кристалл окровавленной рукой и, не глядя, выпил его досуха.
* * *
Бездушные, хлынувшие через пролом вслед за Хладом, растекались по городским кварталам. Внутренние стены между секторами сдерживали основную массу, но на западе между разрушенным заводским районом и госпиталем тянулся прямой коридор, широкий проспект с бульваром посередине, и по нему к лазарету двигались орава монстров.
На углу проспекта, за витриной булочной, сгрудились люди: три женщины, старик и четверо детей, не успевшие добежать до подвалов. Через дорогу детский сад с заколоченными окнами, за которыми тоже кто-то был, потому что из щели между досками торчал кусок одеяла. Жилые дома по обе стороны, и в каждом люди, затаившиеся, молчащие, прислушивающиеся к тому, как по мостовой цокают когти. Одна из женщин в булочной прижимала ладонь ко рту, чтобы не закричать, а старик пытался задвинуть стеллаж к двери, и руки у него ходили ходуном.
Трухляков выбежало на проспект десятка три, за ними, тяжело перебирая суставчатыми лапами, вывернули Стриги, направляемые Жнецом. Передняя тварь повернула слепую морду к булочной, учуяв живое, и свернула к витрине. Стекло треснуло от удара лапы. Внутри истошно закричали.
В этот момент дверь лазарета, выходившая на тот же проспект, распахнулась.
Корнелиус Бёрк переступил порог и едва не упал. Он одевался долго, потому что пальцы не слушались, а боль при каждом движении рук вышибала из лёгких воздух, и Меган Фаррелл пыталась его остановить, вцепившись в предплечье побелевшими пальцами. «Мсье Бёрк, вы не можете, ткани вокруг некроожога всё ещё отмирают, мадам Ишикава сказала…» Голландец отстранил её ладонь мягко, но так, что девушка поняла: спорить бесполезно. «Мадемуазель, если они войдут сюда, лечить будет некого.»
Утренний мороз ударил в лицо, и мир качнулся перед его глазами. Перевязанная грудь пульсировала болью, чёрное пятно под бинтами горело, будто меж рёбер напихали тлеющих углей. Предрассветные сумерки окрасили проспект в грязно-серые тона, и Корнелиус увидел всё разом: тварей, сворачивающих к булочной, треснувшую витрину, силуэты людей за стеклом, стригу, заносящую лапу для второго удара.
К этим людям катился кровавый прилив, и остановить его было некому, кроме еле стоящего на ногах голландца с дырой в груди. Вот только Корнелиус Бёрк был королём морей, и этот прилив он намеревался развернуть.
Архимагистр из Нового Амстердама расставил ноги пошире, чтобы не упасть, и вытянул руки вперёд.
Воздух вокруг Стриги, ломившейся в здание, сгустился, и невидимое поле обрушилось на тварь давлением бездны, эквивалентным нескольким километрам глубины океана. Туша смялась, как жестянка под прессом, лапы подломились, и то, что секунду назад было Жнецом, расплескалось по мостовой чёрной кашей в десятке метров от витрины. Бёрк развёл руки шире, и давление накрыло проспект, от фасада булочной до бульвара. Трухляки и Стриги, бежавшие к лазарету, схлопнулись разом: кости переломились, мышцы сплющились, внутренности выдавило наружу, и мёрзлый камень окрасился чёрным. Следующая группа выскочила из переулка, и Бёрк стиснул зубы, сглотнул кровь, подступившую к горлу, и давление накрыло их тоже. И следующих за ними.
Из носа потекла кровь, и в глазах потемнело настолько, что проспект перед ним расплылся в серое пятно. Гидромант сморгнул, переступил, удержал равновесие. Корнелиус Бёрк сделал свой выбор, когда покинул палату лазарета, и пока он стоит на ногах, эти твари здесь не пройдут.
* * *
На другом конце здания Юкико Ишикава склонилась над раненым на столе, когда в операционную ворвалась Стрига. Тварь вломилась через окно, разнеся раму и осыпав пол стеклом, и приземлилась на три лапы посреди помещения, развернувшись к ближайшему живому организму. Хирург Огима отпрянул к стене, уронив инструмент. Меган, вернувшаяся из коридора, заорала, как пожарная сирена.
— Я же просила меня не беспокоить, — рявкнула Ишикава, не поднимая головы.
Левая рука целительницы продолжала работу над раненым, не прерывая потока целительной энергии. Правая сформировала скальпель из концентрированной жизненной силы, яркий, как хирургическая лампа, и Ишикава вогнала его в глазницу Стриги коротким точным движением, не оборачиваясь. Тварь дёрнулась, захрипела и рухнула на кафельный пол. Целительница вернулась к пациенту, руки её по-прежнему не дрожали, и пульс пациента стабилизировался.
— Ксо! Никакого уважения к профессии! — пробормотала японка.
Жозеф Огима, стоя у стены, громко икнул.
* * *
С высоты драконьего полёта я видел, как
