Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

— Золотые у тебя руки, Игорь.

— Стараюсь. Хороший подарок будет.

— Сам плетёшь, или помогает кто?

— Сам. Давно уже.

Двенадцать тысяч перевёл ещё вчера, ещё тысячу сверху наличными — заслужил. Он кивнул, засунул купюру в карман, без лишних слов.

А вот дальше началось.

Я взял кресло за подлокотники, поднёс к машине, открыл багажник, прикинул на глаз. Потом ещё раз вдумчиво прикинул. Потом развернул на девяносто градусов и снова прикинул.

Не лезет.

Спинка упиралась в стойку, подлокотники естественно не складывались — ну это же кресло-качалка, оно ни в каком месте складываться вообще не должно. Я стоял посреди гаражного массива, держал кресло в руках и думал: ну ты, Викторов, и стратег — купить то купил, а как везти не подумал.

Игорь стоял, облокотившись на косяк и смотрел улыбаясь.

— На крыше не довезёшь — слетит. Ставь по диагонали, багажник открытый будет. Стяжка резиновая есть?

Стяжки, само собой, не было. Игорь это с лёту понял по лицу, еще раньше, чем я открыл рот, зашёл в бокс и вернулся с двумя чёрными резиновыми стяжками. Следующие минут десять мы двигали кресло так и эдак, примеряли, снова медленно двигали. В конечном итоге встало по диагонали, спинкой вверх, полозьями на старую тряпку, которую Игорь аккуратно подложил под кресло. Багажник закрылся примерно до половины — сантиметров пятьдесят кресла торчало наружу, как немой памятник чьей-то не продуманной логистике. Стяжки привязали через подлокотники кресла накрест.

— Больше шестидесяти не разгоняйся, — посоветовал Игорь. — И тормози плавно.

На трассе я так и держал шестьдесят — по правому ряду, медленно, как дедулька с прицепом, который едет на дачу.

На первой же заправке съехал, вышел, обошёл машину, подёргал стяжки. Держит. Подёргал ещё раз. Поехал дальше.

В салоне стояли три горшка с гортензиями, обложенные курткой. Бабушка оценит. И кресло, и саженцы. Доехал без потерь.

К Дубкам я подъехал без четверти одиннадцать, и сруб открылся из-за поворота сразу, как всегда — зелёная крыша, дым из трубы прямой и белый на фоне серого мартовского неба, берёза у калитки ещё голая, с набухшими почками. Снег под деревьями уже почти сошёл, земля тёмная, мокрая, с остатками прошлогодней травы. Я заглушил мотор у забора, вышел.

Маркиз сидел на заборном столбике. Рыжий, круглый, как каравай, хвост свисает вниз. На «Киа» посмотрел так, что я почти слышал мысленный монолог: приехали тут без предупреждения, мешают спать, понаехали. Потом посмотрел на кресло, торчащее из открытого багажника, и выражение его морды сделалось ещё более оскорблённым, как у пенсионера, которому вручили квитанцию с неправильной суммой.

— Ну здорово, Маркиз.

Никакой реакции. Только хвост чуть повёл. Понял.

Дверь в сени скрипнула, и бабушка вышла на крыльцо. Телогрейка поверх вязаной кофты, платок крест-накрест, в правой руке ухват — она, видимо, возилась у печки и вышла, не отложив. Увидела «Киа», увидела меня, потом взгляд упал на кресло с двумя стяжками, торчащее из багажника под углом сорок пять градусов, и она остановилась на верхней ступеньке. Просто замерла. Смотрела.

— Максимушка, — произнесла она. Я дёрнулся, но она тут же поправила себя: — Ой, Геночка. Это ж что ты привёз-то.

Вот тут в груди стукнуло коротко и не туда. «Максимушка». Она тут же поправилась, как будто оговорилась. Только это не была оговорка, и мы оба понимали, что не оговорка, просто оба решили не трогать это сейчас. Я поставил этому мысленную заметку и непроизвольно сглотнул.

— Привёз, бабуль. Сейчас занесу.

Стяжки я развязывал минуты три — Игорь, конечно, постарался, затянул так, что в армии позавидовали бы. Пальцы успели замёрзнуть. Кресло вытащил, прижал к груди, протащил через калитку боком, потом через сени, потом спиной открыл дверь в горницу. Поставил к окну. Покачал рукой — стоит ровно, полозья легли на дощатый пол хорошо. Ни единого скрипа.

— Вот. Готово, принимайте подарок.

Бабушка с горящими глазами подошла. Потрогала подлокотник, потом спинку. Провела ладонью по лозовому плетению медленно. Потом опустилась в кресло.

Качнулась. Посидела. Качнулась ещё раз, плавно. Закрыла глаза.

И молчала так несколько секунд. А потом буквально взорвалась в восторге какое же оно хорошее и удобное, и что зачем же я тратился, и как же ей будет хорошо в нем вязать вечерами.

Я стоял у окна, смотрел на неё, слушал, а сам думал о том, что миллиардер Макс Викторов когда-то покупал мебель в ателье на Тверской, у человека, который ездил за материалом лично в Австрию и обратно, и сидел в офисных креслах за бешенные деньги, и никогда — ни разу — не видел вот этого. Как человек закрывает глаза и просто качается, и на лице у него то, для чего не бывает подходящего слова.

— Бабуль, я там в багажнике ещё кое-что привёз.

— Чего ещё удумал-то⁈. На качалку эту поди потратился, а он ещё чего-то привёз.

— Кусты. Гортензия. Три штуки. Высадим, как заморозки закончатся.

Бабушка медленно встала с кресла. Подошла к окну, встала рядом, посмотрела во двор. Горшки в салоне было видно плохо, но видно. Она молчала. Долго молчала — секунд, наверное, сорок, если не больше. Маркиз на улице спрыгнул с забора куда-то за угол.

— Это ты помнишь, что ли, — уронила она наконец.

Не вопрос. Констатация. Голос у неё дрогнул на «помнишь» ровно на одну ноту, и она это знала, и я знал, что она знала.

Я моргнул. И тут же выдал — потому что надо же что-то говорить:

— Так Макс как-то рассказывал. Как в детстве с вами их сажал.

Бабушка посмотрела на меня. Просто посмотрела, долго, с тем особенным выражением, когда человек внутри что-то прикидывает, но решает пока оставить при себе.

— Ну-ну, — уронила она и отвернулась к печке. Открыла дверцу, поправила полено, закрыла. Железо щёлкнуло. Всё.

Тема закрыта. Но не до конца, и мы оба это понимаем — как понимают люди, которые живут одной памятью на двоих, просто один из них об этом не знает.

За обедом я ел щи и думал, что бываю дураком. Причём систематически и с выдумкой. Щи были с капустой и немного прокисшие, как и положено, из чугунка, который стоял на печке с самого утра, от него шёл такой запах, что желудок Гены забыл про всю свою диету № 5 и вообще про любые принципы. Тёмный хлеб, малосольный огурец из погреба — хрустит так, что Маркиз, который уже был на печке покосился в нашу сторону. Чай с малиной из той самой Людиной банки.

— Ешь-ешь, не смотри по сторонам, —