Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

— Вот он, — проговорил Гурам. — Панцирь. Всё как вы говорили. Полное кольцо. Замкнутое.

Я смотрел на экран и считал. Толщина кальцината по передней стенке четыре миллиметра. По задней, три. По боковым, от двух с половиной до четырёх. Равномерная, циркулярная кальцификация. Классика констриктивного перикардита.

— Печатайте снимки, — сказал я. — Все серии. Костное и мягкотканное окно. Двадцать лучших срезов.

Константин уже щёлкал клавишами. Принтер в углу кабинета загудел и начал выплёвывать влажные пленки, с чёрными и белыми тенями, на которых сердце Кемаль-паши лежало в своей известковой клетке.

Первое доказательство у нас было.

В коридоре меня ждал Алексей Павлович.

Он стоял у стены, и лицо у него было вежливое и опасное. В руках он держал металлический лоток, накрытый стерильной салфеткой. На лотке лежал зондовый набор.

— Выдали, — сказал он. — С третьей попытки.

Я откинул салфетку.

Зондовый набор был стандартным для катетеризации правых камер: проводник, интродьюсер, манометрический катетер типа Сван-Ганца. Всё было на месте, стерильная упаковка вскрыта по шву, инструменты разложены на зелёной ткани.

Я взял катетер и повернул его к свету.

Калибр катетера: восьмой французский. Я проверил маркировку на упаковке, восемь French, два с половиной миллиметра наружного диаметра. Стандартный размер для взрослого пациента с нормальным кровообращением и полнокровными венами.

У Кемаль-паши вены были не полнокровными. Восемь месяцев кахексии, третья степень мышечной атрофии, подкожный жир отсутствует полностью. Периферические вены при такой дистрофии спадаются до нитевидного диаметра. Восьмой French в них не войдёт физически. Катетер порвёт стенку вены ещё до того, как проводник дойдёт до правого предсердия.

Я положил катетер обратно на лоток.

— Нужен четвёртый или пятый френч, — сказал я. — Педиатрический. Детский катетер.

Алексей Павлович кивнул.

— Я спросил. Старшая сестра сказала, что педиатрических нет. Госпиталь для взрослых.

Он помолчал секунду.

— Я обошёл три кабинета, — продолжил он. — Нашёл один набор пятого френч в процедурной на втором этаже, в дальнем шкафу, за коробками с перчатками. Он был там, потому что его списали два месяца назад. Срок годности истёк в марте.

Просроченный педиатрический катетер, спрятанный в дальнем шкафу за коробками.

— Стерильность упаковки? — спросил я.

— Целая. Я проверил. Вакуумный индикатор в норме, разрывов нет, внутренняя поверхность сухая.

— Тогда сойдёт.

Алексей Павлович посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вопрос, который он не стал задавать вслух. Просроченный катетер, это юридический риск, это формальное основание для обвинения в халатности, это повод для любого прокурора развернуть дело на сто восемьдесят градусов, если что-то пойдёт не так. Алексей Павлович, умевший просчитывать ходы лучше любого шахматиста, прекрасно это понимал.

— У нас нет выбора, — сказал я. — Восьмой френч убьёт ему вену. А без катетеризации у нас нет кривой давления, и без кривой Мустафа-бей не даст нам оперировать.

Алексей Павлович достал из кармана пиджака второй свёрток и положил его на лоток. Внутри лежал тонкий катетер пятого French, в мутноватой от времени, но целой стерильной упаковке.

— Взял на себя ответственность, — произнёс он. — Если кто-то спросит, скажу, что я достал его из своей дорожной укладки.

Я кивнул.

Мы двинулись по коридору к рентген-хирургической палате. Впереди Константин вёз каталку с Кемаль-пашой, Гурам шёл рядом, придерживая стойку капельницы. Керим-бей следовал за нами молча, как тень.

Рентген-хирургическая палата оказалась просторной: С-дуга (рентгеновская установка для контроля катетера в реальном времени), операционный стол, монитор витальных функций. Два прикроватных столика со стерильными укладками. На стенах, светильники в хромированных кожухах. Мрамор на полу. Всё чистое, новое.

Две медсестры стояли у дальней стены. Молодые, в накрахмаленных белых платках, с опущенными глазами. Они перебирали инструменты в лотке. Когда мы вкатили каталку, они посмотрели на нас одновременно, и в двух парах тёмных глаз я прочитал одно и то же. Они ждали, когда мы уйдём.

— Ассистировать не будут, — негромко сказал Алексей Павлович, кивнув в их сторону.

— Знаю.

Константин помогал Гураму перекладывать Кемаль-пашу на операционный стол и одновременно оглядывался по сторонам.

— Я не понимаю, — проговорил он. — Оборудование лучше, чем в Ростове. Мрамор на полу. Томограф последней модели. А персонал ведёт себя так, будто мы пришли убивать их пациента, а не лечить. Калибровали они, катетер слоновий подсунули, сёстры внезапно разучились говорить по-русски. Они хотят, чтобы он умер?

— Нет, — сказал я, вскрывая свёрток с катетером. — Они хотят, чтобы умер правильный диагноз.

Константин нахмурился.

Я натянул стерильные перчатки.

— Кемаль-паша — племянник Султана, — сказал я, подготавливая операционное поле на правой подключичной области пациента. — Мустафа-бей и весь этот госпиталь восемь месяцев писали в Стамбул, что лечат его правильно. Печёночная недостаточность. Лапароцентез. Гепатопротекторы. Каждый месяц отчёт во дворец: «состояние стабильное, прогноз осторожный, лечение продолжается». Восемь месяцев.

Гурам, проверявший монитор витальных функций, обернулся. Я видел, как его глаза сузились.

— Если мы доказываем констриктивный перикардит, — продолжил я, смазывая кожу антисептиком, — это означает, что все восемь месяцев они откачивали воду из живота и кормили его таблетками для печени, а лечить нужно было сердечную сумку. Операция, которую любой торакальный хирург делает за три часа. Они убивали его бездействием, потому что не поставили правильный диагноз. И всё, что нужно было сделать, это назначить КТ перикарда.

Я промокнул антисептик марлевой салфеткой.

— Как думаете, что Султан сделает с Мустафой-беем и его командой, когда узнает?

Константин медленно выдохнул. Гурам перестал проверять монитор.

— Они не нас боятся, — закончил я. — Они боятся правды. И будут саботировать нас до последней минуты, надеясь, что время истечёт, Мустафа-бей нас выгонит, и всё останется как было. Паша умрёт через месяц-два от «неизлечимой болезни печени», профессор разведёт руками, скажет «воля Аллаха» и сохранит свои медали.

Алексей Павлович стоял у стерильного столика и раскладывал инструменты: проводник, интродьюсер, шприцы, физраствор для промывки.

— Страх начальства сильнее врачебного долга, — произнёс он, укладывая шприц параллельно проводнику. — Везде одно и то же. В Москве, в Муроме, в Измире.

— Поэтому мы не ждём от них помощи, — сказал я. — Работаем сами. Гурам на мониторе, витальные функции и ритм. Алексей Павлович, ассистенция, подача инструментов и промывка катетера. Константин, С-дуга, контроль продвижения зонда на экране. Справимся вчетвером.

Гурам повернулся к монитору, надел манжету тонометра на левое плечо Кемаль-паши и приклеил электроды. На экране побежала зелёная кривая ЭКГ, синусовый ритм, шестьдесят ударов, ось нормальная.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят пять на шестьдесят, — ответил Гурам. — Низковато, но для его состояния терпимо. Сатурация девяносто три.

— Принято. Константин, дугу на грудную клетку. Прицел, правая подключичная вена, правое предсердие, правый желудочек.

Константин развернул С-дугу и щёлкнул педалью. На экране возникло серое рентгеновское изображение грудной клетки Кемаль-паши: рёбра,