Неправильный солдат Забабашкин (СИ) - Арх Максим

— Здравствуйте! Нормально, — произнёс я, неожиданно ощутив, как сильно начало колотиться у меня сердце.

— Анна Ивановна сказала, что у вас рана открылась?

— Да она вроде бы и не закрывалась, — скаламбурил я и, сглотнув появившийся в горле ком, показал на ногу. — Говорят, до свадьбы заживёт.

— Давайте вас перевяжем. Снимайте штаны.

Алёна засуетилась, и начала рыться в шкафу, доставая оттуда банки с какими-то мазями и бинты.

«Штаны так штаны», — сказал себе я и разделся.

Перевязка заняла немного времени, и уже через пять минут я вновь был одет.

— Как у вас глаза? Вы закапывали капли?

Я ответил, что да, и она поинтересовалась, когда именно я капал в последний раз.

— Утром, — честно ответил я и посетовал, что когда ползал, потерял тот пузырёк, который мне был выдан.

— Это ничего. Для героя, о котором все говорят, мы найдём новые капли, — улыбнулась девушка. — Ведь вы же герой! Тут все только и говорят, что вы уничтожили много немцев! Это правда?

— Насчёт немцев — правда. Уничтожил некоторое количество, — скромно ответил я и, вновь сглотнув застрявший в горле комок, негромким и немного растерянным голосом продолжил говорить в духе этого времени: — Ну а что же касается того, что я, мол, герой, то и это правда. Я герой. Точно такой же герой, как и вы, как другие медсёстры и врачи в этом госпитале. Как все доктора, как все красноармейцы, командиры и генералы, как все граждане и гражданки, а также братья и сёстры нашей великой страны. Все мы герои, которые воюют за свою прекрасную Родину.

— Вы правы, Забабашкин, — вздохнула она и, шагнув ко мне, оказалась совсем рядом. — Вы правы, Алексей.

«Боже, как же она мне нравится. Возможно, нравится так, как никогда не нравился никто в той моей жизни. Наверное, я влюбился. Влюбился, как мальчишка. Влюбился так, как никогда не влюблялся», — пронеслись мысли в голове.

Я снял очки, закрыл глаза и, чуть разомкнув губы, приготовился к волшебному поцелую.

Прошла секунда, другая, третья, но, к моему удивлению, ничего не происходило. Но глаза я не открывал, а всё ждал и ждал, боясь спугнуть счастье.

И наконец, когда прошло пять томительных секунд, я дождался реакции возлюбленной.

Правда реакция оказалась не совсем такой, на которую я рассчитывал.

— Забабашкин, зачем Вы зажмурились? Я так не смогу вам закапать капли. И сядьте ровнее, а то Вы так вперёд подались, что сейчас упадёте,– произнесла она.

«Вот облом так облом», — расстроился я и сел, словно школьник, прижавшись спиной к спинке стула.

Алёна поднесла к моему лицу пипетку и закапала лекарство в левый глаз. Её лицо было совсем рядом с моим. Казалось, что между нашими носами нет даже миллиметра. Я слышал её дыхание. Её красивые добрые глаза смотрели на меня и словно бы смеялись над моими чувствами, которые я так опрометчиво выставил напоказ.

Стало как-то горько и обидно. Ведь то, что происходило сейчас, было настоящим. Живым. И то, что я пришёл сюда из другого времени, уже даже мне самому казалось каким-то выдуманным, неправдоподобным, хоть и прошло с того момента всего несколько дней. В туманной дымке воспоминаний в том будущем не было места вот таким вот простым и чистым чувствам.

И когда я уже собрался расслабить губы, которые до этого специально свернул в «дудочку», она взяла и чмокнула меня в щёку.

Её поцелуй был детским и наивным, но был он самым сладостным и самым желанным из всех поцелуев, которые были в моей прошлой жизни. Такого умиления, восторга и радости чувств я ещё никогда не испытывал.

И хотя этот поцелуй и поцелуем-то в общепринятом, взрослом понимании, назвать было нельзя, весь мир у меня перевернулся, сердце ухнуло куда-то, то ли в бездну, то ли в высь, а перед глазами заплясали солнечные зайчики.

Теперь я окончательно понял, что о такой женщине я мечтал всю жизнь.

Но, увы, времени на то, чтобы хотя бы даже поговорить, ни у неё, ни у меня сейчас не было. Меня ждали на позициях, на которые немцы могут начать атаку в любую секунду, а она должна была продолжать оказывать нуждающимся медицинскую помощь.

— Тогда, может быть, встретимся вечером и погуляем, э-э, — я замялся, не сразу сообразив, где тут можно погулять, но всё же, через секунду нашёлся, — вокруг госпиталя?

— Я не знаю, во сколько мы вернёмся. Сегодня две операции были сложные. Кровотечение у двух раненых еле остановили, и теперь каждому из них нужна дополнительная операция. Их будем эвакуировать. Кстати один из тяжелораненых лежит в вашей палате. Утром ранение получил сквозное в грудь. К тому же у нас не хватает медикаментов. Через час мы поедем в Чудово, — сказала она, отклонив моё предложение. Затем вздохнула и устало повторила: — Так что я не знаю, во сколько мы вернёмся.

— Хорошо. Я буду ждать! — произнёс я, словно забыв, что немцы в самое ближайшее время, наверняка, всей массой навалятся на Новск, и нам уже будет и не до гуляний, и не до поцелуев в щёку.

Но именно сейчас мне было не до немцев. В душе теплилась надежда всё же попробовать получить ещё один поцелуй, и я, вновь свернув губы трубочкой, закрыв глаза, приготовился ощутить блаженство.

Однако и в этот раз ничего не вышло, потому что Алёна сказала:

— Не здесь и не сейчас, Лёша. В любой момент может кто-то зайти. Так что открывай свои глазки, я тебе в другой глазик капельки закапаю.

Пришлось подчиниться.

Глава 23

Инструмент

Алёна как в воду глядела. Не успела она закапать мне капли во второй глаз, как дверь распахнулась, и в помещение вбежал Воронцов.

— Забабашкин, ты как, герой, жив⁈ — прямо с порога произнёс он и, наконец, обратил внимание на девушку: — Здравствуйте, Алёна Игоревна. Ну что, будет жить этот отважный мальчуган?

Такая фамильярность и явное принижение, можно сказать, оголтелая дискриминация по возрасту, зацепила какие-то струны души глубоко внутри и очень меня задела. Очевидно, капитан симпатизировал моей Алёнке, и вот такой нечестный приём должен был отдалить её от меня, что ли. Впрочем, возможно, мне это показалось. В любом случае, сейчас я не стал ничего возражать и поднимать этот неожиданно вставший вопрос, чтобы не заниматься дискредитацией вышестоящего по званию, но сделал себе пометку — поговорить с Воронцовым на эту тему, как только представится возможность. Поговорить и непрозрачно эдак намекнуть, что поступать таким образом — не по-товарищески!

Вышли в коридор, и чекист, поинтересовавшись о моём самочувствии, сказал:

— Лёша, к тебе дело.

— Кто бы сомневался, — ответил я, давно догадавшись, что раз тот примчался за мной, то не просто так, а именно что по делу. — Слушаю вас, товарищ командир.

— Что так официально? Можно просто — Григорий. Ну, или Григорий Афанасьевич. Мы же с тобой договорились, что, когда наедине, то можем общаться как товарищи.

— Товарищи? Ну, ладно, — остановил я себя вновь, чтобы не высказать все, что думаю по данному вопросу, и буркнул: — Так что, товарищ Григорий, у вас ко мне за дело?

— Не понимаю. Что случилось? — нахмурился тот, почувствовав моё раздражение. — Ты обиделся на меня за что-то? За что?

Мне было что сказать на это. Но я вновь себя остановил, решив, что нагонять тень на плетень ни к чему. Может, вообще накручиваю себя на ровном месте со свойственным молодому телу юношеским максимализмом.

Выдохнул и, махнув рукой, сказал:

— Не обращай внимания — переходный возраст.

— А… — задумчиво кивнул головой чекист и, поняв, что всё нормально, перешёл на шёпот: — Слушай тогда, Алёша. На складе артиллерийского полка есть ружьё. Оно не совсем обычное, а считается противотанковым.

— Да ладно? ПТР? А разве они уже есть?

Я помнил, что разработки знаменитого ПТРД — противотанкового ружья Дегтярева и его «коллеги» — ПТР Симонова ведутся полным ходом, но также помнил, что громкая «презентация» данного вида оружия состоится под Москвой лишь в ноябре 1941 года. Немцам такая презентация, естественно, не понравится, а вот нашим военным придётся по душе. Разумеется, первые ПТР нового образца будут страдать всевозможными детскими болезнями, как и любое вооружение, которое массово применяется впервые, но, тем не менее, с помощью дальнобойного оружия пехота научится поражать бронетехнику врага не вблизи от своей позиции (как это делается сейчас с помощью ручных гранат), а на значительном расстоянии. А это, в свою очередь, кратно увеличит шанс выживания пехотинца в бою, что положительным образом скажется на моральном духе в войсках.