Филарет – Патриарх Московский 2 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

Фёдор даже фыркнул от удивления, от того, что дядька почти слово в слово повторил условие самой простой задачи.

— На хрена мне это считать, когда я и так знаю, что не дойдёт? Зачем мне, воеводе, это знать, Федюня? Зачем мне знать, кто сколько провизии должен с собой взять? Пусть берут сколько хотят! Ты думаешь, если я скажу сотнику, чтобы тот сказал десятнику, чтобы тот сказал ратнику, чтобы тот взял в поход десять мешков овса, тот возьмёт? Хера с два! Он возьмёт пять, а остальное сопрёт в другой сотне, или выпросит у меня в обозе.

— Вот, видишь, дядька Данила, ты сам говоришь, что возьмёшь с собой овёс не только на свой отряд, но и с запасом, полагая, что у других корм закончится раньше.

— Ну, так всегда было и будет. Сколько корма не бери, все равно не хватит и поголодать придётся. Поэтому берём сколько есть.

— Ты сам слышишь, что говоришь? «Берём сколько есть…» У кого есть? У себя из закромов ты берёшь? Ты у крестьян забираешь всё, что есть! А им потом зубы на полки класть?

Дядька Данила отпрянул удивившись, а потом фыркнув ответил:

— Крестьяне? Зубы на полки? Да они и на горохе выживут! Или на каше на берёзовой… Корешков накопают.

Он махнул рукой.

— Эти выживут. Привычные.

Тут возмутился Фёдор.

— Вот, паразит ты дядька Данила. Настоящий паразит. Тебе, значит, сдохнут твои крестьяне, или нет, — безразлично?

— Что это значит, «паразит»? Ты что лаешься, стервец, латинскими словами?

Он снова обернул лицо к отцу Фёдора.

— Я его, точно, пришибу, Никитка. Да, что же это такое? Мы, чай, в моём доме сидим!

— Ты, Фёдор, и впрямь, того… Не лайся…

Никита Романович выглядел усталым. Накануне они с сыном имели долгую и утомительную беседу, во время которой отец попытался повлиять на сына физически, но тот, какими-то хитрым образом сначала изворачивался, а потом несколько раз так прихватил отцовскую руку, что едва не сломал. Никита Романович от бессилия возбудился настолько, что поднял на сына не только руку, но и кинжал. И тогда Фёдор, прихватил его руку и шею так, что Никита Романович сомлел, а очнувшись, едва вспомнил, что произошло.

Он откашлялся и сказал, обращаясь к сыну:

— Ты, Фёдор, не лайся, а объясни нормальным языком.

Он снова кашлянул.

— Как мне вчера… Я-то знаю, что есть — «паразит», ты пояснил, а Данила не знает.

Фёдор хмыкнул, вспомнив вчерашний вечер.

— Паразит, дядька Данила, это — человек, питающийся за счёт еды другого человека. И заметь, паразиту всё равно, хватит ли самому кормильцу еды для прокорма.

— Ха! Ну, так и правильно! Мы и есть все паразиты, ибо живём за счёт крестьян. Они же работают на нас. Полбу-овёс сеют, овощи выращивают… Так Богом положено. Мы их от супостатов щитим, а они нам кормом за то платят.

Фёдор хмыкнул.

— Ты, дядька, на Бога не кивай. Что там Богом положено, одному Богу известно. Но ты сам сказал, «щитим», значит ты должен защищать крестьянина, а не доводить его и его детей до голодной смерти.

Данила Романович понял, что сболтнул не то, что надо было и нахмурился.

— Э-э-э… Мы власть великокняжескую щитим, а князь, то бишь — царь, — поправил себя Данила, — Богом ставленный.

— Давай не будем судить о власти царской. Не нашего то ума дело… Но без крестьян, что тебя кормят и царя с боярами, одними набегами на соседей не проживёшь. А значит что?

Фёдор, выпучив глаза, посмотрел на дядьку.

— Что? — испуганно спросил тот.

— А то, что считать надо потребность войск во всём, чтобы тяглом не обременять крестьян и мастеров чрезмерно, чтобы казну зря не транжирить. Ты бы видел, сколько в казне прелой рухляди: и пушнины, и тканей, и одежды. Зерна сколько портится?

— Рыбы, мяса… А ведь везут и везут ежедневно. Оно портится, а его везут и везут. Дьякам то что? Написали цифирь, чтобы не дай Бог бояре, да и дьяки, чего греха таить, голодными не остались, а как крестьянин, рыбарь или охотник справится с тяглом, и дела нет. Вот чем царь-государь озадачился, дядька Данила, пройдя по казённым казематам.

— Ты, небось, и озадачил его, — недовольно буркнул Данила Романович. — Михайло Петрович жалился, что всё ты перевернул в казначействе своим новым «учётом» и счётом. Где он сейчас, кстати? Не видать что-то.

— В Александровскую слободу отъехал. Царский казённый двор ставит, запасы готовит. Туда скоро переедем. Там царь жить и судить будет.

— Да-а-а… Расстраивается, бают, Слобода. Прослышали многие про царский переезд. Тут, значится, Володимир Старицкий рулить останется?

— С чего взял? — спросил Фёдор.

— Кому ещё, то? Не Шуйским же?

Данила Романович посмотрел на племянника с особым прищуром. Он не слегка взопрел от трудного разговора и по его вытянутому лицу с высокого лба стекали ручьи пота. Он постоянно обтирался рукавом просторной, шитой цветной нитью, рубахой. Перед ним на столе стоял давно опустошённые кувшин и кружка, в которые он то и дело поглядывал, может быть надеясь, что там появится живительная влага.

Двоюродный дядька Фёдора — Василий Михайлович Яковлев, молча поглядывал на племянника и чему-то улыбался, а улыбаясь попивал из своей кружки сбитень. Данила увидел в руках брата кружку, с трудом сглотнул, и нахмурился.

— Ты-то чего молчишь? — спросил он Василия. — Сам затеял разговор, а сам молчит. Тоже ведь не преуспел в счёте и письме!

Данила снова с трудом протолкнул слюну и крикнул, пристукнув ладонью по крытому скатертью столу, в закрытую дверь кухни:

— Принесите, мать вашу, пойла!

— Ты зря по матери ругаешься, Данила Романович! Бесы всё слышат!

— Да, взбесил меня Федюня, мать его…

— Ты, это… Данила, — встрепенулся Никита Романович, прервав брата. — Действительно, того… Попридержи язык. Хоть ты и в своём доме, но супружницу мою не хай. Бо вдарю…

Данила поперхнулся сухим горлом и снова гаркнул:

— Где пойло? — мат хотел сорваться с его пересохших уст, но так и застрял сразу на выходе.

В трапезную — довольно обширное помещение с высоким сводчатым потолком — быстро вбежали сразу четыре девки с большими полуведёрными кувшинами.

— Клюковки мне плесни, — приказал Данила сурово. — И другим налейте.

Девки заметались вокруг большого стола, заставленного почти не тронутыми: мясом, рыбой, квашенными овощами и мочёными яблоками и грушами.

— А мне мёда хмельного, — попросил Никита Романович.

— Не много тебе хмельного? — вскинув бровь, спросил старший брат.

— Жалко?

— Пустое сказал, — поморщился Данила и, отмахнувшись, впился губами в свою кружку.

Его седеющая борода задвигалась вверх-вниз синхронно характерным глотательным звукам. По ней потекли капли красной, как кровь клюковки.

Фёдор тоже показал себе на пустую кружку, подозвав девку с клюковкой. Потом отпил из кружки и, поставив её на стол, сказал:

— Государь требует строгий учёт казны и контроль за распределением. И такие людишки, которые сразу поняли, что от них требуется уже есть. За зиму двадцать дьяков и подьячих прошли обучение в «грамотной избе» и получили одобрение государя. Иван Васильевич сам принимал зачёты.

— Как сам⁈ — удивился Данила Романович. — Не уж-то государь сам освоил сию грамоту?

— Освоил, — кивнул головой Фёдор. — И хорошо освоил, скажу я тебе, дядька Данила. А ты кочевряжишься. Больше, чем уверен, что если бы ты захотел, то освоил бы счёт в лёгкую. А ведь ты даже на занятия не ходил. Как тебе что-то освоить?

Данила Романович сидел насупившись, почти соединив кустистые брови с пышными усами. Василий Михайлович был расслаблен и смотрел в небольшое слюдяное окошко, сквозь которое пробивалось апрельское солнышко. Данила снова посмотрел на молчащего Василия и проводив его взгляд к окну, вдруг, ни к «селу ни к городу» сказал:

— Вон, хоть бы стёкол оконных дядьке сладил. У самого-то хоромы с двойными рамами стеклом светятся, а у нас всё слюдяные… Эх… Не уважаешь ты родню, Федюня. Не уважаешь…

— Ха! — удивился Фёдор, разведя руками и посмотрев на отца. — Покупайте, кто вам мешает? Ты хочешь, чтобы я за свой кошт всей родне стёкла вставил? Да ты не охренел ли, дядька⁈