Чистое везение - Марьяна Брай

Вот всегда так: сначала человека ненавидишь, а потом оказывается самый хороший для тебя человек! Да не просто хороший, а твой!

Меня кормили супом, потом поили горячим отваром, в котором я узнала зверобой, ромашку и мяту. Я проваливалась в сон, чтобы выкарабкиваться из него, как из кокона, словно в наркотическом опьянении после наркоза.

Голова полностью просветлела в одно из ранних утр, когда зорька только-только начала растворять утренний туман. Я открыла глаза и поняла, что выспалась, ничего у меня не болит, кроме спины, на которой лежать уже было невыносимо.

Села, спустила ноги на пол и увидела, что до самых коленей натянуты шерстяные вязаные чулки.

Грудь все еще обмотана шалью, а шея тёплым платком. Развязав все это пуховое великолепие, поняла, что наслаждаюсь прохладой. Напилась воды прямо из кувшина, осмотрелась и, найдя на стуле своё чистое платье, быстро оделась. Ботики я не нашла, а потом поняла, что этим хотела сказать моя заботливая Варя. Это чтобы я чулки не вздумала снимать.

Войлочные чуни стояли под кроватью. Шаль я накинула на плечи. Так и отправилась в уборную.

Когда вышла на улицу, дымком тянуло уже отовсюду: город проснулся и начинал готовить еду. Топить печи с утра в середине мая считалось плохим тоном. Это если в усадьбе. А вот домишки топили печь, как и зимой, чтобы раным-рано приготовить кашу на завтрак, похлебку и картошку к обеду, хлеб на несколько дней.

У меня было ощущение, что я надолго куда-то уезжала, покидала это место и очень соскучилась по нему. Был порыв сходить к Никифору, но решила оставить это на более позднее время. Поняла, что страшно хочу есть и, вспомнив про Дуняшины пироги в сенях кухни, отправилась туда.

По пути вспомнила о наших подселенцах и загрустила, поняв, что, скорее всего, еды там уже нет. А когда открыла сени, мне стало немного не по себе: котелок, до половины полный пшённой каши, накрытый чеканной тарелкой с рыбными пирогами… стоял на полке.

Вспомнив, что вот-вот должен был нагрянуть Никифор, чтобы затопить печь, я схватила тарелку с холодными пирогами, вышла из тамбура, по пути жуя вкуснейший расстегай, и направилась к складу.

Когда жевала уже второй, постучала условным стуком, как обещала, и осмотрелась. В саду и за воротами склада стояла полная тишина, нарушаемая лишь тонкими птичьими трелями и цокотом копыт первых лошадей на улице.

— Эй, банда! Вы чего не отзываетесь? Ау! Пироги почто целые стоят в сенях? — надеясь услышать звук отпираемых изнутри ворот, спросила я.

Для уверенности покачала воротину. Все закрыто. Подумалось, что ребятня спит, но они ведь не на бабкиной печи, чтобы так нечутко ночевать. Погремела я внушительно.

И вдруг в голову мою пришла одна единственная мысль: они сбежали в тот же вечер. Потому пироги целые, и никто не ответил мне сейчас.

— Ну вот, а я думала, мы сработаемся. Пирогов принесла. Эхх, — протянула я уже не шепотом, взяв третий кусок.

— Ты не больно-то жуй. Тут ить немного. Считай, всем по одному осталось. Три дня на воде да луке сидим, тётенька, — голосок откуда-то над моей головой напугал. Я и правда говорила уже сама с собой, не надеясь больше увидеть эту компанию.

Я осмотрелась и, только вспомнив про окно, подняла голову. За решеткой какой-то невыносимой синевой светилась пара детских глаз.

— Выходите. Тут минут двадцать еще никто не объявится. А как самовар поставят, я вам кувшин с горячим принесу, — пообещала я.

— Оставь пироги-то, тётенька, а потом, как с горячим придёшь, так и поговорим. Нам в уборную надо успеть, пока эти ваши штуденты не поднялись. Айда, прогуляйся ишшо. Мы думали, ты помёрла, по очереди ходили тебя караулить. Михайло у нас оконца открывать мастер. Так что, прости, пришлось и твоё открыть. А иначе как узнать: дышишь ты или кончилась ужо?

— Хорошо. Тарелку занесите только внутрь. Потом заберу, — отчего-то на душе стало радостно. И ни капельки не испугало, что кто-то залез ко мне ночью в комнату, что три дня спала, как спящая красавица, и что даже не знаю, какой сегодня день. Радостно было, что дети не сбежали, что не попали в беду, хоть и голодали почему-то эти дни. Наверное, боялись в очередной раз попасть в мою ловушку.

Глава 33

«Сама тут на птичьих правах, и пацанов еще посадила на шею… А чего посадила? Они и раньше сидели, только скрывались… жили в голоде и холоде, грязные, как чертята… Ну и чем я им помогу?», — мысли в голове скакали и моментально сменяли одна другую. На все вопросы моментально находился ответ, но возникали новые и новые.

Дождавшись завтрака, я быстро съела свою кашу и, как только Дуняша присела ко всем за стол, поспешила в кухню. Студенты наши ели теперь скоро, молча и сразу торопились на третий этаж к ученому, так что никого лишнего возле кухни больше не толкалось.

Собрав со стола пустые миски и ложки, я не вызвала никакого интереса у женщин, обсуждавших ближайшее меню.

Я нашла миску побольше, наложила из котелка кашу, в полотенце завернула свежего хлеба, четыре ложки, а в кувшин налила остывающего чая.

Быстро миновав пятачок перед кухней, пробежала к стене склада и вдоль него заспешила к нужным воротам. Постучала ногой, как договаривались, и зашептала:

— Отпирайте, пока меня никто не увидел!

За воротами возникла возня и шепотки. Судя по всему, часть моих питомцев не очень-то хотели довериться и встретиться со мной так близко.

— Ну и сидите голодом, — уже громче сказала я и замерла.

За дверью щёлкнуло, и она отворилась сантиметров на десять. В щель просунулась рука.

— Ну уж нет, — я поставила ногу в притвор и, бедром подвинув воротину, прошла внутрь.

В воздухе, освещаемая лучиками солнца из окна, висела пыль. Блестела, переливаясь невидимыми глазу гранями, придавая этому сараю какой-то флер волшебства.

Из-за огромного ящика торчала белокурая, но грязная, растрёпанная голова. И те самые голубые глаза.

— Выходите, бить вас не будут… сегодня, — прошептала я и водрузила принесённый хабар на ящик, тот самый, что я отметила в первый раз, с пятнами от парафина.

— А кто боится? — светлая голова пропала на секунду, а потом из-за ящика вышел мальчик. За ним еще один, рыжеватый и грязный, как первый. Только потом, видимо поняв, что опасность им больше не грозит, из того же укрытия вышли двое старших.

— Налетайте, грязнули, — я развернула полотенце с хлебом и ложками, а голубоглазый бросился к воротам, чтобы