Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
— Вышли, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Потому что вместе тянули.
— Во-во, — кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. — Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?
Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:
— Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.
Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.
Ночь провели в деревне. Спали как убитые.
* * *
Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.
— Это что? — Бурилом остановился перед волокушами.
— В дорогу, — сказал Корч, стоявший рядом. — Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.
— Мы столько не просили.
— Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.
Бурилом посмотрел на Корча.
— Добрый дар, старейшина, — сказал он. — Запомним.
— Запомните, — Корч кивнул. — И дорогу запомните. Когда назад пойдёте — проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.
— А если чужие сунутся следом за нами?
— Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет — у нас свои способы.
Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.
Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.
— Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!
Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:
— Я бочки таскать умею, дед!
— Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!
Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.
Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.
Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.
— Слово вы сдержали, — сказал Корч, глядя на нас. — Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.
— Не все, — согласился Бурилом. — Но мы такие.
— Вижу. Поэтому говорю при всех, — Корч повысил голос, чтобы слышали и на берегу, и на палубе. — Отныне вы нам не чужие. Когда вернётесь — примем как соседей. Слово моё.
По берегу прошёл гул. Лесные кивали, подтверждая слова старосты.
Бурилом протянул Корчу руку. Корч пожал её, и они стояли так пару ударов сердца.
Потом Корч повернулся ко мне.
— Береги себя, Кормчий. Ты чудной, но полезный. Таких беречь надо.
— Постараюсь, — сказал я.
— И вот ещё что, — Корч понизил голос, чтобы слышал только я. — Мои тебя боятся. Думают, ты шаман или вроде того. Не разубеждай их. Пока боятся — уважают. А уважение на этой реке дороже золота.
Щукарь на палубе уже скрипел на Сохатого, прощаясь по-своему:
— Плотник из тебя как из меня певец, но камни трамбуешь на совесть. Бывай, лешак.
Сохатый усмехнулся и протянул руку. Щукарь пожал и отвернулся к мачте, потому что прощаться дольше было не в его привычках.
Жила стоял у воды и махал Гнусу, который уже перелез через борт.
— Пришлый! Если надумаешь жениться — приезжай! У нас девки крепкие, работящие!
— Спасибо, Жила! — крикнул Гнус с палубы. — Но я твою Марфу видел! Если у вас все девки такие, я лучше холостым помру!
— Дурак ты, пришлый! Марфа — это же золото! Просто с характером!
— С характером — это мягко сказано!
Марфа, стоявшая в двадцати шагах, повернула голову и посмотрела на Гнуса. Гнус мгновенно заткнулся и нырнул за мачту.
Мы погрузились. Я перешагнул через борт на палубу и встал на потесь. Дерево руля привычно легло в ладони. Дар начал работу, отрисовывая глубину и течение.
— Отходим! — крикнул я.
«Навь» отошла от берега и развернулась носом к Прорве.
— Вёсла на воду! — скомандовал Бурилом. — Малый ход!
Мужики разобрали гребь и навалились. «Навь» пошла к проходу. Я повёл её вдоль правого берега, держась в десяти шагах от скал. Течение здесь было сильное, но ровное, без водоворотов и той дури, которая творилась посередине. Без залома я читал русло, как открытую ладонь.
Прорва ревела слева. Мужики, сидевшие на вёслах, косились на бурлящую середину и молча налегали. Никто не разговаривал и не шутил. Даже Гнус молчал, потому что дело серьёзное. Заставить Гнуса молчать можно было только настоящим страхом или работой.
Проход был узкий. «Навь» шла по нему впритирку. Я ворочал потесью непрерывно, удерживая корабль на узкой полосе чистой воды. Справа скалы, слева залом и бешеная вода.
— Прямо! — командовал я. — Ровнее держи, левый загребной машет сильнее правого!
— Левый борт, полегче! — рявкнул Бурилом. — Лыко, не рви, ровнее давай!
— Да я ровно гребу! — огрызнулся Лыко. — Это течение тянет!
— Течение тянет, а ты думай! Подстраивайся!
Брызги летели на палубу, мужиков окатывало ледяной водой на каждом гребке. «Навь» шла тяжело, продираясь через поток, но шла ровно и уверенно.
Место, где стоял залом, мы прошли даже не заметив. Просто течение на мгновение дёрнулось, вода закрутилась мелкими воронками, и тут же успокоилась. Я глянул Даром влево — обломки залома ещё лежали на дне.
За заломом русло расширилось. Течение ослабло, дно ушло вниз, и «Навь» вдруг пошла легче, будто сбросила с себя невидимый груз.
— Глубже стало, — сказал Рыжий, заглядывая за борт.
— Глубже, — подтвердил я. — Прошли.
Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.
Прошли.
Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.
— Парус! — скомандовал я.
Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем.
