Мстислав Дерзкий часть 2 - Тимур Машуков

Время потеряло свое значение. Мир сузился до пространства между моими ладонями и её телом. Пот заливал мне глаза, мышцы спины и рук горели от статичного напряжения, из моих собственных сил безжалостно выкачивалась энергия. Обновленный источник судорожно сокращался, предупреждая о перерасходе.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Словно последний замок на последней двери поддался. Её тело резко обмякло, напряжение спало. Чёрная жижа перестала сочиться. Цвет лица из сине-белого стал просто бледным, а затем на щеках проступил слабый, едва уловимый румянец. Её дыхание, до этого прерывистое и хриплое, выровнялось, стало глубоким и ровным. Пульс под моими пальцами забился твердо, уверенно, ритмично.

Я оторвал руки, едва не рухнув на пол сам. Перед глазами плыли чёрные пятна, в ушах стоял оглушительный звон. Вся моя мощь, почерпнутая у нечисти, была на исходе. Я сидел, обливаясь потом, и трясущимися руками вытирал лоб.

Получилось. Навь меня забери, получилось!

Она будет жить.

На это ушёл, наверное, час. Может, больше. Я с трудом поднялся на ноги. Теперь её нужно было снова отмыть от остатков той чёрной дряни. Я набрал свежей воды, аккуратно, с почти отцовской нежностью, смыл с её кожи липкие следы битвы. Она не просыпалась, погружённая в глубокий, исцеляющий сон — подарок её собственного организма, наконец-то избавленного от кошмара.

Посмотрел на дело рук своих и остался доволен. Ну а как же, теперь у нее грудь — не жалкие прыщики на худом теле, а твердая двоечка, бедра стали чуть шире, еще я убрал волосы в интересных местах. Остальное трогать не стал. Телолепка — сложное искусство, требующее особого внимания. Не любит наш организм постороннего вмешательства в него, и чтобы закрепить результат, надо еще уметь это делать.

Я умел, впрочем, как и многие мои соратники в том времени. Помню, как только научились этому, так все сразу стали себе члены увеличивать и меряться ими. Доходило до того, что он просто мешал ходить, а девки в ужасе убегали, увидев такое непотребство. И смех, и грех. Зато, как пообвыклись, такое с собой вытворяли, что даже Миролюб диву давался.

Правда, был один нюанс — с самим собой такое делать практически невозможно — банально отвлечешься на боль, а любое изменение тела — это именно БОЛЬ!!! Боль с большой буквы. И тогда хана. Растечешься лужей жижи из-за нарушенных духовных связей. Поэтому нужен был тот, кто это с тобой проделает. При этом надо касаться того места, которое хочешь изменить. Ну, вы поняли, да, насчет членов? К слову, я таким не занимался — меня все и так устраивало. Да и потом научился пользоваться ею бещ постороннего вмешательства. Но об этом после…

Завернув девушку в чистое и сухое полотенце, я бережно поднял её на руки. Она показалась мне ещё легче, но теперь это была лёгкость живого тела, а не безжизненного груза.

Я вынес её из бани. На улице уже смеркалось. Огней в окнах не было — видимо, деревня заснула. Никто не видел моего возвращения. Внеся её в свою избу, уложил на свою же кровать, укрыв одеялом. Остальные девушки, видимо, все же перебрались к кому-то ещё — их матрасы у печки пустовали. Наверное, жители деревни поверили-таки, что нет на них порчи. А может, и родные, наконец, приехали за ними.

Я присел на стул у кровати, чувствуя, как на меня накатывает дикая усталость. Я спас её. А теперь оставалось только ждать. Скоро она придёт в себя. И тогда у нас будет, о чём поговорить. Тем для беседы по душам накопилась много.

А пока я сидел и смотрел, как при тусклом свете тлеющих углей в печи на её лице играет жизнь. И впервые за долгое время чувствовал не ярость, не решимость, а странное, непривычное спокойствие.

Глава 17

Стул, что я поставил возле кровати, был жёстким, неудобным, но усталость, накопившаяся за эти сутки, оказалась сильнее любых неудобств. Она захлестнула меня тяжёлой, тёплой волной, как только я присел возле спящей незнакомки. Сознание поплыло, границы между реальностью и сном начали размываться. Я не стал боролся с этим — зачем? Глубокий, целительный сон девушки, размеренное её дыхание тоже действовали усыпляюще.

Я сидел, облокотившись головой на спинку стула, и наблюдал, как тени от тлеющих углей в печи танцуют на её лице. Оно уже не выглядело маской смерти, а стало просто лицом спящей, очень уставшей девушки. Иссиня-чёрные волосы рассыпались по подушке, ресницы, длинные и густые, лежали на бледных щеках. В этой тишине, под убаюкивающий треск поленьев и мерное посапывание незнакомки, я и задремал.

Пропасть, в которую я провалился, была чёрной и бездонной, без сновидений, почти небытие. Но длилось оно, судя по всему, недолго.

Проснулся резко, в одну секунду, будто кто-то сильно толкнул меня в плечо. Не было периода полу-осознания, медленного возвращения в реальность. Только что я был в глубоком сне, а в следующее мгновение бодрствую, ощущая, что каждый нерв натянут как струна.

Я не стал дёргаться, не вскочил сразу, как пришёл в себя. Сработала старая привычка. Любое резкое, необдуманное движение — провокация. Сначала оценка.

Поэтому сначала я просто открыл глаза. Не широко, а чуть-чуть, глядя на окружающее сквозь тень ресниц.

Она стояла рядом. Босая, в той самой простыне, в которую я её завернул. Она была перекинута через плечо, как плащ, оставляя одно плечо и руку свободными. И в этой руке, длинной, с тонкими, но сильными пальцами, зажат нож.

Не тот, что я потерял, оставив в Упыре. Другой. Короткий, с узким, отточенным до бритвенной остроты клинком, который сейчас был направлен остриём точно мне в горло. Расстояние между нами — не более ладони. Один быстрый, точный толчок — и всё.

Но я не шевелился. Потому что, помимо визуальной картинки, несущей явную угрозу, я считывал и другие сигналы.

Во-первых, от неё не исходило агрессии. Не было того леденящего душу намерения убить, которое я чувствовал сотни раз. Была… настороженность. Готовность. Но не жажда крови.

Во-вторых — и это было главным, — её тело испытывало страшную слабость. Я чувствовал это каждой частицей своего существа, натренированного оценивать возможную угрозу. Её рука, вцепившаяся в рукоять ножа, дрожала. Лёгкой, почти невидимой глазу дрожью, но для меня она была очевидна, как громкий стук. Дрожала не от страха, не от прилива ярости или ненависти, а от банальной мышечной слабости. Её ослабевшие ноги едва удерживали тело в