Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

Стараюсь его вывести из себя, ведь если дело дойдёт до дуэли, то куда выгоднее дождаться вызова, чем самому начинать. Знаем, проходили.

— Гостев Илья Константинович… — несколько озадаченно промычал тёмноволосый.

— Гость? Хм. Незваный гость хуже татарина, — намекнул я на его нерусские корни.

— Извольте представиться. Как ваша фамилия? — парень стал судорожно стаскивать с руки белую перчатку.

— Для тебя я — Алексей Алексеевич. Так что ты там сказал про какую-то Аннушку?

— Прошу вас, сударь, назвать фамилию, — набычился Илья, а его товарищи дружно подступили ближе.

— Господин Голоза-а-адо-о-ов! Господин Голаза-а-адов! — вдруг раздается крик, и из больничной ограды вылетает Аннушка.

— Как-как? — все четверо парней зашлись в смехе.

И смеялись, надо сказать, совершенно искренне, даже тот наглец, что минуту назад бычился. Боевой запал у них моментально сменился весельем. А вот я, напротив, стал наливаться гневом.

— Простите меня, сударь! Мне ваш крепостной всё рассказал! Я так неправа была с вами…. Господа, простите и вы меня… Илья, Пётр, Миша, Ванюшка, он не виноват, — подбежавшая красавица ввела в ступор молодёжь своим требованием.

— Голозадов, значит… — растерянно произнёс Илья и, набрав воздуха в грудь, решительно мотнул своей черноволосой головёнкой:

— Ты прости, Аннушка, но просьба твоя… Ай, чёрт!

Начать ссору со мной ему помешал мой новый, пусть и временный, союзник — хряк! Немыслимым образом снова увернувшись от тесака преследующего его громилы, он рванул прямо в нашу сторону и, снеся Гостева, вырвался на свободу, устремившись по направлению к порту.

Ай да молодец!

Я, недолго думая, загородил дорогу страшному детине с тесаком, давая таким образом своему союзнику фору.

Пока мясник извинялся, пока пытался нас обойти — хряка уже и след простыл. Поплывёт, наверное, в Казань! Там ему самое безопасное место — мусульмане, как известно, свинину не едят.

Ну это я уже дофантазировал, подавая руку Илье и помогая ему подняться. Он, ошеломлённый внезапным нападением коварного животного с тыла, машинально ухватился за неё и, поднявшись, уставился мне в лицо с выражением искреннего недоумения.

Но покерфейс я, слава богу, держать умею. Сделал морду кирпичом и даже не попытался улыбнуться — хотя товарищи Ильи дружно прыснули от смеха. Даже Аннушка хихикнула, прикрыв рот ладошкой — уж больно комичная вышла сцена.

— Благодарю вас, Алексей! — пробормотал Илья, отряхивая пыль с сюртука. — Скотский мясник! Выпороть бы его в назидание! Распустилась чернь — совсем дворян не уважает!

О, как заговорил! Только что я был тираном и угнетателем, а теперь, смотри-ка, уже о сословном достоинстве печётся. Вот тебе и прогрессивная молодёжь…

Пришлось знакомиться с повесами. Оказалось, что Анна и её брат Ваня приехали в гости к своей родне из… самой Москвы! Столичная фифа, значит. Хотя, строго говоря, не столица это сейчас — Питер нынче главный.

Лжетатарин Илья и братья — Пётр с Мишей — местные. В этом году гимназию только окончили, так что все моложе меня. Двадцатичетырёхлетний Илюха даже успел поступить на службу… к батюшке своему, нашему городскому голове. Пашет столоначальником в отделе рекрутских дел и состоит, между прочим, уже в чине коллежского асессора. Шустрый малый.

Расстались мы уже друзьями. Я отправился по своим делам, а они — веселиться. Дружная компания выходной собралась провести на Волге — у Ильи, как выяснилось, имеется личный, хоть и небольшой, кораблик.

Хорошо, что не стал с ним стреляться. Вот бабы! Иной раз доведут… до цугундера — как говаривал незабвенный Армен Джигарханян по кличке Горбатый. Он, кстати, он и про кабаки говорил. И опять — в масть!

А Ермолай меня в первый раз подвёл! И даже не столько подвёл, сколько удивил. Умудрился насинячиться ещё до обеда и сейчас сидит, в одиночку горькую трескает. Тьфу! Нам ехать надо, а он…

Хотя и без него доберёмся до поместья, но выяснить, с чего этот неожиданный загул — надо.

— Так, рассказывай! — приказал я и налил себе вина из той же бутыли, из которой наливал мой управляющий.

— Барин пришёл, — поднял на меня мутные глаза алкоголик.

— Барин, барин… Вкратце, в двух словах: кто заболел, разорился али вообще помер?

— Никто не помер, — с трудом ворочая языком, ответил Ермолай. — Наоборот — родился!

— Э… это ты с радости бухаешь? А пошто вид такой не радостный? — растерялся я. — Кто родился-то?

— Дочка у меня родилась…

— Да ладно! — развеселился я. — Гульнём! Когда родилась-то? Как назвали?

— Аннушка! — с гордостью протянул Ермолай, но тут же умудрился меня запутать, добавив:

— Шишнадцать годков назад. Ещё до войны мы с её мамкой… Не знал я, что дочка есть у меня. Сегодня её первый раз увидел…

Зашибись! Ещё одна барышня!

— Она видеть меня не хочет. Не верит, что я не знал о ней, — вздохнул Ермолай. — Мамка её померла, так и не сказав, что у меня дочь есть… Курва польская, всегда себе на уме была.

— Ты что ж с полячкой сошёлся? Поди ещё и с дворянкой?

— Как узнал? — вскинулся Ермолай и потянулся было к бутыли, но я перехватил его руку.

— Сам сказал: «курва польская».

— Ах да… Аннушка живёт с дядькой в Москве, — буркнул он. — Но здесь у неё подруга. Через неё-то я и узнал… про дочку и про Москву. Но оказалось, Анна сама приехала со старшим братом к родне.

— И что она, поверила? Ну, что ты отец? И брат тоже твой сын?

— Не… Ванюшка от законного мужа. Когда мы с её мамкой… она уже вдовой была, сына растила. А помираючи, велела дочери: мол, сыщи своего отца. Да только Аннушка дюже обиделась на меня. А я ж и знать не знал…

Он развёл руками и обреченно добавил:

— А знал бы — что? Оне дворяне, а я поповский сын. Ну, повоевал… да чина так и не выслужил.

— Так это ведь не повод огорчаться? Дочь же есть! Притом взрослая. А что не приняла… повзрослеет — поймёт.

И тут меня озарило. Аннушка… лет шестнадцати… братец Ванюша… приехали из Москвы в гости!

Не может быть! Это что же — сегодняшние мои новые друзья? Хотя какие они друзья — в головах у них одна революционная дурь… Но какова судьба-злодейка!

— А как выглядит твоя дочка? — стал я осторожно допытываться.

— А тебе зачем, барин? — Ермолай, похоже, заподозрил во мне некий мужской интерес к дочке.

— Да поговорить хочу. Как благородный человек — с благородной. Одно дело ты, другое — я. Обижена она на тебя, сам сказал. А на меня она зла не держит: я ей ничего дурного не сделал.

— Ай… и вправду! — просиял Ермолай. — Спасибо тебе скажу, барин, если хоть смотреть на меня станет не волчонком. Только нет её уж в городе…

Знамо нет — уплыла кататься со своими друзьями-обормотами.

— Они при мне всем семейством поехали в Пешково, — буркнул Ермолай. — Ну, это в версте от дороги, что к вашей усадебке ведёт.

Знаю я Пешково: в будущем — почти пригород Костромы, а пока — хиленькая деревенька. Только что за враньё? На Волге она с братцем катается!

— А не путаешь? — спросил я подозрительно.

— Вот те крест. При мне на двух каретах отъехали, час назад. Вот сижу… горе заливаю, — ответил Ермолай. — Ты прости, барин. Завтра просплюсь — да приеду в Голозадовку.

— Ладно. Деньги у тебя есть, Клоп — в конюшне. А мы сами доедем… Тимоха! Вещи в карете? Полину зови да Любу!

Но быстро уехать, конечно же, не получилось. Обе женщины как могли тормозили отъезд: одна — долго собиралась, вторая… блевала с какой-то радости.

Уж не на сносях ли моя новая дворня? Хотя я ещё не решил, что с ней делать. Но как бабе в деревне без мужа себя прокормить? Либо сидеть у меня на шее, либо помирать. Так что пусть отрабатывает свой хлеб: на папиросы её посажу напару с Фросей.

Проезжая развилку на Пешково, я вдруг решил, что раз уж обещал поговорить, то надо заехать!

— Тимоха!

— Чё?

— Через плечо! Поворачивай на Пешково.

— Зачем это, Лёшенька? — сразу полюбопытствовала вездесущая сестрица.