Тренировочный день 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

— Так вот как пропали те два пацана из детдома! — говорит паренек с соломенными волосами: — вы разгадали тайну Старого Корпуса!

— Как я и говорил — никакой тайны нет. — заявляет другой мальчик: — о! Смотрите! К нам бегут! — он тычет пальцем в мельтешение огни фонарей.

— Слушай, Вить, а получается, что ты меня спас, да? — спрашивает Лиля: — как рыцарь! Романтика. Жалко что Маши не было… вот была бы вместо тебя Маша… эх…

— Так ты бы и крутилась рядом с Машей, а не за мной ходила бы. — говорит Виктор: — и вообще, что за разговоры такие? Кто спас — тот и спас. Тому и спасибо и полцарства в придачу и принцессу в жены.

— Рановато тебе жениться. У тебя столько поклонниц в команде. Ты намного больше получишь если торопиться не будешь. Вот я, например уже договорилась с Аленкой, Наташкой и Айгулей!

— О чем это ты договорилась? — настораживается Виктор.

— О том, чтобы они в ночь перед матчем к тебе пришли! За повышением гормонов. Я им сказала что ревновать не буду, что это ради команды. Они сперва не хотели, но я их уговорила. Во имя победы! Как ты там говорил — на что вы готовы ради победы? На все! — она вскидывает вверх сжатый кулак.

— Фхвхыв! — рядом давится слюной Володя Лермонтович. Виктор замечает, что с ними остались только Лермонтович и Тепляков, незнакомые мальчишки из пятого отряда уже исчезли. Молодцы, думает он, все правильно делают, не пойман — не вор. Поди потом докажи, что они по ночам шастали тут, Таньку-Людоедку искали…

— Виктор Борисович! И… Лермонтович, дурак! — как только они ступают на территорию лагеря, под свет фонарей — к ним подскакивает Нарышкина: — люди! Они вернулись!

— Бергштейн! — к ним подбегает Синицына: — что с тобой? У нас матч, а ты ногу подвернула опять⁈

— Лермонтович! Тепляков! — бежит Маргарита Артуровна: — как вы могли⁈ Тепляков, я все твоему отцу расскажу! Он же у тебя военный, а ты! Вы же могли потеряться!

— Стоять сама сможешь? — спрашивает Виктор у Лили и аккуратно опускает ее на землю. Она встает на одной ноге и опирается на подоспевшую Синицыну. Тем временем Маргарита Артуровна налетела на бедных парней как коршун на свою добычу, грозя им всеми карами небесными и вызовом родителей в школу и тем что в комсомол они только через ее охладевший труп вступят и вообще, как ты стоишь Лермонтович⁈ Почему руки в карманах держишь, когда с тобой старшие разговаривают⁈ С этими вот словами Маргарита Артуровна и дернула его за руку, вытягивая ее вверх…

Хлопок! Серебряной рыбкой блеснула в воздухе латунная чека и на гравий дорожки упала рубчатая граната Ф-1…

Эпилог

Эпилог.

Он сидел и пил чай с медом и какими-то успокаивающими травами, которые собирал и высушивал Анатолий Сергеевич. Пил чай и смотрел в стену. На стене висел ковер, и Виктор вяло вспомнил что в свое время было запрещено размещать на коврах изображения животных, людей или птиц, вот так и появился абстрактный рисунок, который напоминал все на свете. Вот вроде и зверь, а вроде и птица. Вроде человек, а вроде загогулина.

— Никогда в жизни больше в лагерь не поеду. — сказал он вслух.

— Да-да. — кивнул ему Анатолий Сергеевич: — конечно. Я ж говорю — нервная работа. Ты вон, один денек тут провел и уже глаза стеклянные. А я тут… эх, да что говорить… — он машет рукой. Поворачивается к остальным.

— Девчата, кто еще чаю будет? У меня его много. И пряники берите, не стесняйтесь.

— Спасибо. Очень вкусный чай. — говорит Лиля: — а я вам потом настоящий китайский подарю, у меня есть такой, в жестяной коробке. А то говорят, что столовая закрытая, а у Витьки руки тряслись… ему, наверное, сахара в крови не хватало!

— В лагерь ни ногой. — повторил Виктор: — режьте меня, бейте меня, бросайте в терновый куст, только не в лагерь.

— Вообще-то в сказке Братец Кролик все наоборот сделал. Он хотел чтобы его в терновый куст бросили. — сказала Синицына и поправила свои очки. Виктор молча взглянул на нее, но ничего не сказал, снова уставившись в стенку. На ковер.

— Смех смехом, но Витька подвиг совершил. — говорит Анатолий Сергеевич, наливая еще чаю в свою чашку: — откуда ему знать, что это муляж, а не настоящая граната? Я в армии служил и то не отличу… — он берет в руку зеленый, рубчатый корпус и изучает его: — дела…

— Это у меня нервное наверное. — опускает голову Алена Маслова: — я от нервов засмеялась. Я и не поняла, что случилось. Просто Виктор Борисович как заорет страшным голосом «ЛОЖИСЬ!» и как бросится пузом на землю… это я потом уже поняла, что он на гранату бросился… а это и не граната вовсе.

— В лагерь больше — ни ногой.

— Да, да, Вить. Вот, пряник будешь? На пряник. — Лиля всучивает ему в руку пряник: — ты в чай его макай, он мягким станет, вот так…

— Дура ты, Лилька. — неожиданно говорит Айгуля: — как есть дура. Человек за тебя жизни не пожалел, грудью на гранату бросился, а ты… пряник ему в чай макаешь.

— А я теперь понимаю, чего она в нашем Витьке нашла. — тихо говорит Маслова: — это ж не каждый вот так броситься. Даже не подумал.

— Подумал. — поднимает голову Виктор: — подумал я. Вы все на улице были, высыпали, куда не глянь — люди. Запал — три секунды. Ритка выдернула ему руку, кольцо на пальце осталось, граната на дорожку упала, чека предохранительная вылетела — раз. Пока я сообразил что к чему — вторая. Схватить и выбросить уже времени не хватало. Вот и… не, я в летний лагерь больше не приеду.

— Все-все. — Лиля гладит его по руке: — не поедешь ты никуда. Приедем домой я тебе компресс сделаю. Портвейна налью.

— Кстати! — Анатолий Сергеевич достает откуда-то пузатую бутылку и бережно смахивает с нее пыль: — подвиг нужно обмыть! Да и нервишки полечить… настоящий, армянский, «Арарат», пятизвездочный!

— Дайте-ка сюда! — бутылка как по волшебству оказывается у Лили в руках, она ловко сворачивает пробку и протягивает Виктору: — на вот. Выпей, полегчает.

— Да что вы как варвары из горла! Есть у меня бокалы, в самом деле… — суетиться хозяин, доставая пузатые бокалы и выставляя их на стол: — Вить, хорош из бутылки глыкать, чай не алкоголики.

— … ни ногой…

— Слушай, Вить, а говорят, что перед смертью вся жизнь перед глазами проносится, расскажи — это правда? — в глазах у Лили мелькают веселые чертики.

— Что? — его взгляд останавливается на Лиле, он задумывается.

— Нет. — говорит он после короткого раздумья: — враки это все.

— Ну вот. — расстраивается Лиля, но потом снова светлеет лицом: — может просто в этот раз не получилось? Давай еще разок попробуем?

— Чтобы еще раз попробовать нужно его еще раз на грань жизни и смерти поставить, а гранат у нас больше нет. — говорит Синицына: — можно под поезд толкнуть.

— Точно! Или медведя напустить. Дядя Толя, а у вас медведи тут водятся? Ай! — Лиля приседает, держась за голову.

— Бергштейн и Синицына. — качает головой Волокитина: — все-таки вы два сапога пара. Я раньше думала, что это ты в этой паре умная, Юлька. А теперь понимаю почему капитан команды у вас Кондрашова. Она самая нормальная.

— Маш я же тебя просил, не по голове. — морщится Виктор: — сама говоришь что у них с головой проблемы у обоих, зачем усугублять?

— Смотри-ка, Витька очнулся. — насмешливо говорит Волокитина, упирая руки в бока: — а ну-ка… в лагерь?

— … ни ногой…

Уже много позже, когда он лежал в своем корпусе, глядя в темный потолок и снова переживая события прошедшего дня он вдруг понял, что ему очень хочется жить. Почему-то он воспринял все, что с ним случилось — как должное. Живет и живет, как иначе? Но ведь жизнь сама по себе — уже чудо. А он живет вторую жизнь и даже не задумывается — зачем. Первую жизнь особо не задумывался, да и сейчас тоже. А ведь когда он пузом на учебно-тренировочном муляже гранаты Ф-1 лежал — столько мыслей в голове пробежало. И про то, что вот так зазря закончится его жизнь здесь и про то, что может быть все так и должно было быть, может быть это законченный круг времени. Может он тут только для того, чтобы броситься пузом на гранату и умереть, а Яна Баринова будет жить дальше и однажды — встретиться с ним прежним и он безумно в нее влюбится, а она — все-таки умрет от рака, как и предначертано в книге судьбы. А еще о том, что надо было не геройствовать, а просто крикнуть «ложись» и самому лечь, но тогда точно кого-то осколками бы посекло… ну и пусть. А так — он один умрет, а разве это справедливо? Он и пожить не успел тут толком… даже девушку себе не завел. Все откладывал, как будто уверен что будет жить долго, как будто был уверен что у него еще полно времени. А если нет? Ладно граната муляжом оказалась, а ну как завтра кирпич на голову упадет. Вот подкараулит его Давид со своими братками и «иду с дружком, гляжу — стоят, они стояли молча в ряд, они стояли молча в ряд их было восемь».