Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
Набрал сообщение Курочкиной: «Оль, нужен эскиз баннера для шиномонтажки. В стиле „Диагноста“, тот же чёрный фон, та же графика. Текст что-то вроде „Шиномонтаж. Быстро. Без очереди“ или придумай сама лучше, ты умеешь».
Отправил. Откинулся на стуле, посмотрел в проём — там Серёга с Димой уже разворачивали обрешётку, деловито, без разговоров. Надо же, хорошо срабатываются. Кофе из кружки допил, тот уже успел остыть и был где-то между «тёплый» и «зачем ты это пьёшь, Макс?», но я всё равно допил.
Сообщение пришло через двадцать минут. Оля прислала файл — jpeg и pdf оба, и отдельно написала: «Посмотри, я немного поменяла текст, мне кажется, так точнее. Если не то — скажи, переделаю». Я открыл.
«Шиномонтаж „Диагност“. Работаем пока вы ждёте».
Чёрный фон. Логотип — тот же глаз, только вместо лупы под ним шина. Шрифт идентичный основной вывеске. Смотрелось хорошо, честно говоря. Не хуже того, что делали дизайнерские студии в моей прошлой жизни за довольно большие деньги.
Вышел в бокс из подсобки.
— Дима.
Тот обернулся.
— Дуй в типографию на Ворошилова, возьми файл на почте «Диагноста», распечатай баннер два на полтора метра. Материал — баннерная ткань, не плёнка, с пробивкой по краям под люверсы. Они знают, скажешь «стандарт».
— Понял, — Дима пошел в подсобку к ноутбуку. — Сейчас ехать?
— Сейчас.
Он кивнул. Я проводил его взглядом и подумал — нет, вот это вот правильно. Сказали — сделал, без «а когда», «а сколько ждать» и «а че я». Очень хорошая привычка. В прошлой жизни за такое поведение люди получали повышение быстрее, чем те, кто громче всех на совещаниях рассуждал про синергию и нестандартные подходы.
Вернулся в подсобку, написал Курочкиной: «Отлично, Оль, именно то что нужно. Отправил в типографию. И если можешь — сделай пост о шиномонтажке в группах. Открытие через три дня».
«Уже делаю», — пришло через минуту.
Второй бокс, который ещё неделю назад стоял совершенно пустой с холодным бетонным полом и одной лампочкой на проводе, теперь постепенно начинал становиться тем, чем должен быть — в конечном итоге всё складывалось так, как и было задумано.
Хорошее утро, в принципе.
* * *
Дима вернулся в начале седьмого, когда мы уже почти совсем закончили с проводкой балансировочного оборудования. Притащил огромный рулон, в руку толщиной, аккуратно обмотанный стрейч-пленкой, нёс его на плече, как солдат несёт ружьё, только ружьё это было два на полтора и весило килограмма три, не меньше. Поставил у стены очень аккуратно.
— Забрал, — коротко так отчитался он. — Сказали, цвет лёг хорошо, чёрный плотный.
Толян разогнулся от компрессора, посмотрел на рулон, потом медленно на меня.
— Вешаем?
— Завтра, — ответил я. — Сегодня уже вообще нет смысла, темно. Утром поставим.
Рулон убрали в угол второго бокса, прислонили к стене. Дима немного потоптался — ждал, наверное, что его отпустят или дадут ещё какое-нибудь небольшое задание. Я кивнул ему на выход: всё, молодец, свободен. Толян закрыл ворота. Серёга смотал удлинитель. Конец рабочего дня, будние дела.
Дома я сварил макароны, присыпал сыром, поджарил два яйца с сосисками, поел.
Открыл ноутбук — по привычке смотрю новости перед сном, больше ради того, чтобы хоть немного держать руку на пульсе в части крупных экономических новостей. Прокрутил ленту. Курс, геополитика, региональные разборки, очередной довольно громкий скандал в Госдуме по каким-то закупкам. Обычный вечерний шум. И вот где-то на третьей прокрутке мелькнула фамилия.
Каспарян.
Я остановил палец. Отмотал назад, открыл.
«Тело российского бизнесмена Максима Викторова до сих пор не найдено. Местная полиция совместно с двумя группами спасателей регулярно прочёсывают акваторию атолла Баа, однако поиски остаются абсолютно безрезультатными. Партнёр бизнесмена Артур Каспарян заявил, что по истечении шести месяцев с момента исчезновения будет вынужден обратиться в суд с заявлением о признании компаньона умершим. „Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии так долго. Максим был человеком дела, он бы одобрил моё решение“».
Я перечитал. Ещё раз. Ещё.
Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии.
Максим бы одобрил.
Вот же сука.
Я закрыл ноутбук, подождал секунды три и снова открыл. Открыл Яндекс. Забил «Каспарян Викторов» — и лента новостных сайтов довольно быстро развернулась разноголосым хором. Рерайтеры подхватили новость и погнали её по второму кругу, почти слово в слово, только заголовки разные: «Партнёр погибшего бизнесмена обратится в суд», «Каспарян признает Викторова умершим», «Судьба холдинга под вопросом». Шесть ссылок. Девять. Двенадцать.
Макс бы одобрил.
Я сидел и смотрел в экран, и вот тут у меня внутри постепенно поднялось что-то совсем иное — медленно, как закипающий чайник: сначала тихо, потом всё громче. Это была злость. Не горячая, не с криком и стуком кулаком по столу — холодная, довольно плотная, как лёд под снегом, когда на него наступаешь и он держит, держит, а потом вдруг дает под весом трещину. Злость на конкретные слова конкретного живого человека, который в настоящее время где-то в Москве или на Мальдивах, или в Монако, пьёт что-нибудь очень хорошее и ровным голосом объясняет журналистам, что Максим бы одобрил.
Одобрил бы. Ага. Я бы одобрил, Артур. Прямо вот с руками и ногами одобрил бы.
В ушах у меня стоял его голос — тот, с записи, спокойный, чуть бархатистый. Деловой. «Холдинг не может быть так долго в подвешенном состоянии». Он это уже тогда, на Мальдивах, абсолютно точно просчитал, ещё когда жал мне руку на прощание — долго, тепло, как жмут людям, с которыми навсегда прощаются. Полгода. Шесть месяцев. По истечении которых Артур Каспарян получит свою бумажку, и всё то, что я собирал двадцать лет, официально перейдёт к человеку, который заказал мою смерть на глубине двадцати трёх метров.
Марго на той фотографии из аэропорта Мале. Чёрное платье, огромные тёмные очки, платок прижат к лицу — скорбит. Ослепительно красивая скорбящая женщина в аэропорту. Я помню, как она тем утром, ещё до погружения, тщательно трогала мой баллон. Проверяла. Или, точнее, делала то, что уже тогда было незаметно сделано. А я стоял рядом и думал — вот, заботится. Вот же зараза.
Я встал, прошёлся по комнате, от окна к двери, от двери к окну. Потолок низкий, ходить особо негде, но ногам нужно было куда-то деваться. Когда надо было думать жёстко и быстро, я всегда ходил
