Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Между сердцем и печенью. Анатомически это означало нижнюю полую вену и правое предсердие. Бадда-Киари исключили. Обструкция вены исключена. Перикардит исключён. Рестриктивная кардиомиопатия не подтверждена, потому что биопсию не делали. Три заглушки из четырёх уже стояли, и мысль привычно соскальзывала с четвёртой, той, которую нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть без инвазивной процедуры.
Но Марина сказала «между», и это «между» переключило мне оптику.
Я достал из кармана карандаш и прямо на салфетке нарисовал схему: сердце, нижняя полая вена, печёночные вены, печень.
— Смотрите, — сказал я, обращаясь ко всем. — Мы проверили три уровня обструкции: перикард, миокард и просвет вен. Все три отрицательные. Но есть ещё один уровень, который стандартные методы обследования попросту не ловят.
Я поставил точку на салфетке, между сердцем и печёночными венами.
— Мембрана, — сказал я. — Тонкая мембрана или перепонка в просвете нижней полой вены, прямо над устьем печёночных вен. Врождённая или приобретённая. Настолько тонкая, что стандартное исследование её не видит. Она не перекрывает просвет полностью, кровь через неё проходит, но с затруднением, и это затруднение нарастает с годами, по мере того как мембрана утолщается или кальцифицируется.
Константин перестал дышать. Я видел, как у него расширились ноздри и замерли мышцы межрёберных промежутков.
— Мембранозная обструкция нижней полой вены, — произнёс он. — Мембранозный тип Бадда-Киари.
— Именно, — сказал я. — Перепонка. Тончайшая ткань, на обычном ультразвуке неотличимая от артефакта. Для её обнаружения нужна прицельная ангиография с контрастом, а её никто не делал, потому что все искали болезнь сердца, а не аномалию вены.
Гурам медленно поднял голову.
— И если эта мембрана есть, — проговорил он, — то лечение…
— Хирургическое, — закончил я. — Баллонная дилатация или резекция мембраны. Устранить препятствие и отток восстановится. Печень получит нормальный дренаж, асцит уйдёт, цирроз начнёт регрессировать, если процесс ещё не зашёл за точку невозврата.
За столом повисло молчание. Гурам прикрыл веки и проговаривал что-то беззвучно, шевеля губами. Константин схватил со стола мой карандаш и принялся дорисовывать схему на салфетке, добавляя стрелки и цифры. Алексей Павлович сидел неподвижно, его лицо ничего не выражало, но зрачки двигались, перебирая варианты.
Ника тронула меня за руку под столом.
— Илюша, — сказала она тихо, — ты ведь только что поставил диагноз.
Я покачал головой.
— Я поставил гипотезу. Диагноз — это когда мы увидим мембрану на ангиографии. До тех пор, это предположение, и любой из двенадцати лекарей до нас мог додуматься до того же, но не смог подтвердить.
— Или не захотел, — добавила Ника.
Марина, сидевшая рядом с ней, поймала мой взгляд и слегка покраснела.
— Это был глупый вопрос, — сказала она.
— Это был лучший вопрос за весь завтрак, — ответил я.
* * *
Измир встретил нас жарой.
Поезд дополз до конечной станции к полудню третьего дня, и когда проводник открыл дверь вагона, в лицо ударил горячий, влажный воздух. Температура на перроне, по ощущениям, переваливала за тридцать пять.
Ника сошла на перрон и зажмурилась.
— Господи, — сказала она, — наконец-то тепло.
Я промолчал, потому что «тепло» было для этого климата было преуменьшением. На мне мгновенно промкла рубашка между лопатками.
Прощались у вагона.
Алексей Павлович пожал мне руку крепко, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Рукопожатие было тёплым, и в нём чувствовалась благодарность.
— Если мембрана подтвердится, я вам сообщу.
— Сообщите в любом случае, — ответил я. — Мне важно знать, даже если я ошибся.
— Вы не ошиблись, — сказал Алексей Павлович, — Я достаточно долго работаю, чтобы отличить гипотезу от диагноза. У вас был диагноз.
Гурам обнял меня по-кавказски, коротко и сильно. Константин пожал руку, нервно улыбнулся и полез в карман за платком. Жара и волнение делали с ним одно и то же.
Марина подошла к Нике и тихо сказала ей что-то на ухо. Ника улыбнулась и кивнула. Я не расслышал, но по Никиной улыбке догадался, что Марина пожелала ей лёгкой беременности, и это было сказано с теплотой.
Трое лекарей сели в поданный экипаж и уехали в сторону правительственного госпиталя, и последнее, что я увидел, как Константин в окне экипажа разворачивает салфетку с моей схемой и тычет в неё пальцем, объясняя что-то Гураму.
Мы остались на перроне.
Вокзал Измира шумел. Носильщики с тюками на плечах, торговцы лепёшками у выхода, извозчики, зазывающие пассажиров гортанными криками на турецком, и над всем этим, белое раскалённое небо, режущее глаза.
К нам подошёл человек.
Среднего роста, в светлом европейском костюме из льна, с соломенной шляпой-канотье в руке. Лицо загорелое, с короткими усами. Глаза серые, спокойные. Он остановился в двух шагах от нас, приподнял шляпу и произнёс по-русски, с едва заметным южным говором:
— Синий кедр.
Я ответил не сразу. Пароль мне сообщил Серебряный на вечерней встрече, за день до отъезда из Мурома, и до сих пор пользоваться им не приходилось.
— Белый карниз, — ответил я.
Человек кивнул, и профессиональная цепкость в его глазах уступила место обычной деловой вежливости.
— Рустам Аскерович, — представился он. — Я ваш провожатый на время пребывания в Измире. Позвольте ваши вещи.
За его спиной, в пяти метрах от нас, двое менталистов Серебряного вышли из соседнего вагона. Один из них, тот самый, с непроницаемым лицом, мимоходом посмотрел на Рустама Аскеровича и едва заметно опустил подбородок. Кивок длился долю секунды. Подтверждение: свой.
— Рустам Аскерович, — сказал я, забирая у носильщика наш чемодан, — какой план?
Провожатый надел канотье и повёл нас к выходу. Шёл он быстро, уверенно маневрируя между тюками и тележками, и по его походке с лёгким разворотом плеч, я опознал армейскую выучку. Ещё один бывший военный на службе Канцелярии.
— Планы изменились, Илья Григорьевич, — сказал он на ходу, полуобернувшись. — Дорогу на Эфес закрыло селем. Три дня назад прошёл ливень, горную трассу размыло, ремонтные бригады работают, но раньше чем через двое суток проезд не откроют. Мне поручено разместить вас в Измире до восстановления дороги.
Я переглянулся с Никой.
На лице у неё проступило знакомое выражение. Осторожная радость, сдерживаемая ожиданием подвоха. Два свободных дня в южном приморском городе для беременной женщины, отработавшей последний месяц в режиме, которого не выдержал бы и фронтовой хирург, это звучало как помилование.
— Двое суток? — переспросила она, и голос её чуть дрогнул от надежды.
— Да, Вероника Сергеевна, — подтвердил Рустам Аскерович. — Отель на побережье, с полным пансионом. Канцелярия берёт расходы на себя.
Ника повернулась ко мне и посмотрела так, будто, получила неожиданный и незаслуженный подарок.
— Илюша, — сказала она, и в её голосе зазвенела нота, от которой я физически не мог отказать, —
