"Фантастика 2025-159". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Небоходов Алексей

Ольга покачала головой, задумчиво глядя на бокал, словно он мог объяснить происходящее.

– Я всегда была правильная. Сдержанная, осторожная, не полезу в воду, пока не проверю дно. А тут вдруг – порно. Это даже звучит абсурдно. Но, Миша, впервые за много лет я перестала быть функцией. Не мамой Владика, не Ольгой Петровной, а собой. Настоящей, живой. В этом безумии было что-то освобождающее.

Она спокойно, прямо посмотрела ему в глаза и решительно добавила:

– Ты напомнил мне, что я не только мать и сотрудница института, но и женщина, способная на безрассудство. Ты вернул мне саму себя, и это было чертовски приятно.

Ольга снова сделала глоток, задумчиво разглядывая красные разводы вина в бокале, и с мягкой иронией продолжила:

– Знаешь выражение «за гранью дозволенного»? Раньше оно казалось мне абстрактным. Где эта грань и кто её определяет? Я была уверена, что все границы моей жизни расставлены, как мебель в квартире. А тут ты, студент с глазами опытного афериста, улыбаешься кривоватой улыбкой и говоришь: «Давай попробуем». И я не могла даже представить, куда заведёт меня это твоё «попробуем».

Она тихо рассмеялась, вспомнив что-то нелепое, потом серьёзно посмотрела на Михаила, чуть наклонив голову набок:

– Я даже не заметила, как из матери, приводящей сына в кружок при ЖЭКе, превратилась в подпольную актрису сомнительных фильмов. Подумай только: я, та самая Ольга Петровна, строгих нравов, отводящая глаза при слове «эротика»… И вдруг стою перед камерой, перед которой может стоять кто угодно, только не представительница советской морали. Удивительная ирония, правда?

Михаил не перебивал, лишь едва заметно кивал, внимательно всматриваясь в лицо Ольги. Она чувствовала его взгляд и черпала в этом молчаливом внимании уверенность, чтобы продолжить:

– Когда согласилась, думала, будет просто смешно. Знаешь, как в молодости: пробуешь алкоголь впервые и думаешь, что это сразу сделает тебя взрослой. Потом оказывается, что взросление совсем не в алкоголе. Так и тут: я собиралась просто стоять перед камерой, говорить глупости и изображать страсть, как плохая актриса в заграничных фильмах, которые иногда приносил с мутных просмотров бывший муж. А потом неожиданно для самой себя поняла, что меня затягивает в эту абсурдную игру всерьёз. Что это даже уже не игра.

Ольга замолчала, поправила волосы и тихо вздохнула, подбирая точные слова:

– Знаешь, что поразило больше всего? Мне понравилось. Не морально, а физически, по-настоящему. Это стало самым страшным открытием последних лет. Я вдруг поняла, что все мои представления о себе как о правильной и приличной разлетелись вдребезги. Это была революция, Миша. Революция, устроенная тобой и твоим абсурдным, совершенно неподобающим советскому студенту кинопроектом.

Она снова усмехнулась, уголки её губ тронула чуть горьковатая улыбка:

– А потом… потом был этот групповой эпизод. Помню, сначала сама мысль об этом вызвала ужас. Подумала: сумасшествие! Нормальная женщина, мать, сотрудница приличного института вдруг оказывается в постели сразу с несколькими мужчинами. Даже не в постели – на дешёвой тахте, в чужой квартире, где любой звук за дверью заставлял всех вздрагивать. И что же?

Ольга подняла взгляд на Михаила. В её глазах больше не было ни стыда, ни страха, только ясность человека, который впервые ясно увидел себя со стороны:

– И это мне понравилось, Миша. Именно физически, сильно и по-настоящему. Я испытала удовольствие, о котором раньше даже не подозревала. А потом вернулась домой, посмотрела в зеркало и подумала: «Кто ты теперь, Оля?» И совершенно спокойно ответила себе, словно знала всегда: «Теперь ты проститутка». Нет, не за деньги – в каком-то другом, более глубоком смысле. И в этом не было ни трагедии, ни отчаяния, только точность формулировки.

Она снова сделала глоток, спокойнее пожала плечами:

– И знаешь, Миша, это даже смешно. Всю жизнь я боялась именно таких ярлыков: осуждения общества, взглядов коллег, соседок, продавщиц в магазине. А теперь поняла, что эти ярлыки – и есть самое настоящее абсурдное кино. Возможно, именно такое кино мы с тобой и снимаем: о людях, которые пытаются жить в рамках, а потом понимают, что рамок этих давно уже нет. Все приличия и морали – не более чем условность, коллективное заблуждение, за которое мы держимся от страха. А на самом деле ничего страшного нет.

Ольга улыбнулась открыто, посмотрела Конотопову в глаза и добавила:

– Спасибо тебе за это открытие, Миша. Даже если ты всего лишь студент, а не великий режиссёр, я благодарна тебе за то, что ты показал, кто я на самом деле. И что быть собой, даже вне советских рамок, – не трагедия.

Она снова замолчала и лишь покачала головой, удивляясь самой себе и всему, что сказала вслух. Во взгляде теперь были не растерянность, а спокойствие и уверенность – такие, что бывают у людей, внезапно нашедших себя там, где даже не думали искать.

Михаил слушал Ольгу и невольно улыбался, чувствуя себя подпольным философом, заглянувшим далеко вперёд, туда, куда обычному советскому гражданину вход был запрещён. Он смотрел на эту серьёзную и искреннюю женщину и мысленно переносился в далёкое будущее, из которого его занесло обратно сюда, в пыльные восьмидесятые.

Её слова звучали настолько искренне и почти наивно, что Михаилу вдруг захотелось рассмеяться от абсурдности ситуации. Он видел будущее и понимал: то, что сейчас казалось Ольге верхом падения и полной потерей моральных ориентиров, через десяток лет станет восприниматься почти романтично, как невинное баловство. Даже не десяток – уже через несколько лет нравы совершат головокружительный прыжок в пропасть, и сегодняшний разговор покажется милой беседой старомодных интеллигентов на кухне за бокалом дешёвого вина.

Михаил едва удержался, чтобы не сказать ей: ты бы знала, Оля, какая низость скоро станет нормой, какой нелепостью покажутся твои страхи, как легко люди будут продавать и тела, и души – за доллар, за минуту славы, за призрачный шанс на иллюзию благополучия. Но он промолчал, понимая, что любые намёки на это будущее прозвучат для неё дурной фантастикой.

Вместо этого Михаил улыбнулся и спокойно, с лёгкой иронией усталого профессора, сказал:

– Знаешь, Оля, мне кажется, ты слишком усложняешь. Вернее, путаешь вещи, которые не нужно путать. Скажи, разве актёр театра, играющий злодея, сам становится плохим человеком? Или клоун в цирке обязательно весел в жизни? Мы ведь не путаем кино и реальность, верно?

Ольга внимательно посмотрела на него, словно не понимая, к чему он клонит. Михаил отодвинул бокал, освобождая перед собой пространство на столе, и пояснил:

– То, что мы снимаем, не имеет отношения к настоящим чувствам. Это просто работа. Да, странная, специфическая, для кого-то аморальная, но мы не моралисты и не учителя жизни. Мы снимаем картинку, не чувства. И даже удовольствие, о котором ты говоришь, – тоже часть работы. Телесная реакция. Как у спортсменов, которые получают удовольствие от нагрузки или даже от боли после тренировки. Чувствуешь разницу?

Ольга прищурилась, пытаясь уловить в его словах подвох, но в лице Михаила была лишь уверенность человека, чётко знающего, о чём говорит. Она задумалась, чуть наклонив голову набок, а Михаил продолжил с ироничной улыбкой:

– Ты волнуешься, потому что путаешь собственные чувства с восприятием окружающих. Для тебя это стало революцией, но для камеры это лишь кадр. Ты была честна сама с собой, и думаешь, что мир это оценит. Но миру плевать на твои переживания, как и на нашу маленькую подпольную студию. Для зрителей мы не люди – мы картинки, тени на стенах пещеры. Всерьёз происходит только то, что остаётся за кадром.

Михаил замолчал, глядя ей в глаза и словно ожидая подтверждения, что она поняла его слова. Ольга чуть вздохнула, поправила волосы, и во взгляде её промелькнула благодарная усмешка за попытку успокоить её мысли. Студент видел, что она слушает внимательно, но пока не убеждена. Он продолжил, на миг забыв, что сидит на чужой кухне в давно прошедшей эпохе, а не в собственном офисе из будущего: