Мстислав Дерзкий часть 2 - Тимур Машуков

я не сразу, а медленно, словно всплывая со дна ледяного озера. Сначала вернулся слух — монотонным, убаюкивающим стуком дождя по крыше. Потом обоняние — в нос ударил запах влажного дерева, печной золы и… чего-то тёплого, съестного. И лишь после, преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я открыл глаза.

В избе царил серый, рассеянный полумрак. За полуоткрытой занавеской на крошечном окошке виднелся не свет, а сплошная водяная пелена. День? Вечер? Без часов понять это было невозможно. Время словно застыло, убаюканное этим бесконечным, унылым ливнем.

Я поднялся, сладко потянулся. Тело отзывалось на движение не болью, а непривычной приятной лёгкостью и… голодом. Звериным, всепоглощающим голодом, сводившим пустой желудок требовательными спазмами. Мой взгляд сразу же упал на грубый деревянный стол у печки.

На нём стояла глиняная миска, накрытая сверху другой такой же посудиной, чтобы содержимое не остыло. Рядом — солидная деревянная кружка и кувшин с квасом, от которого так и веяло хлебной запахом и прохладой. Я, урча от нетерпения, сдернул крышку. Парок ударил в лицо, и я чуть не застонал от наслаждения. Два солидных куска отварной говядины, ещё тёплые, с луком и морковкой, и горка разварной картошки, политой душистым маслом и посыпанной укропом. Просто, немудрёно, но для моего пустого нутра — пища богов.

Я не стал церемониться. Руки сами потянулись к еде. Я ел с жадностью, почти не жуя, заливая каждый проглоченный кусок большим глотком холодного, чуть терпкого кваса. Казалось, я чувствовал, как сила вливается в каждую частичку моего тела, как затягиваются последние, мельчайшие повреждения, нанесённые во вчерашней битве. Это было почти чувственнее, чем поглощение магии нечисти — простое, человеческое насыщение.

Умяв со стола всё до крошки, я откинулся на лавке, сыто отдуваясь, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Но на коже всё ещё оставалась липкая память о вчерашнем — засохшая грязь, пятна чёрной крови упыря, запах пота и страха. Тянуть с очисткой было нельзя. Моё обновлённое тело, напичканное чужеродной силой, требовало избавления от всего, что напоминало о бойне. Кожа зудела, словно готовясь сбросить старый покров, как змея.

Я поднялся, подошёл к печи. Она была ещё тёплой, а на лежаке аккуратно были разложены мои вещи — штаны, рубаха, носки. Всё вычищенное, высушенное и даже слегка отглаженное жаром. Кто-то явно хлопотал здесь, пока я спал мёртвым сном. Захар? Одна из девушек?

Не раздеваясь, я сосредоточился. Вчерашний поток силы всё ещё булькал внутри, послушный и готовый к использованию. Я не стал лезть в дебри сложных плетений. Просто представил себе простейший бытовой обряд — поток чистой, неагрессивной энергии, сметающий с поверхности тела всю грязь, пот, кровь, запахи. Лёгкое покалывание, едва уловимый запах озона — и через пару секунд я был чист, как будто только что из бани. Посмотрел на одежду, прикидывая, сколько она еще выдержит таких испытаний, но это уже были мелочи.

Быстро переоделся в сухое, и мгновенно стало легче. Чистая ткань на обновлённой коже — одно из величайших удовольствий, доступных человеку. Но этого было мало. Тело требовало большего. Требовало баньки. Настоящей, с паром, веником и диким криком от удовольствия, когда обжигаешь разморенное, жаркое тело ледяной водой из кадки.

Этот вопрос нужно было решать в первую очередь. Баня — это не роскошь. Это жизненная необходимость. Особенно когда ты за ночь превратился в солянку из энергий трех Высших тварей Нави.

Огляделся. На первый взгляд все как обычно, но… Что-то все же было не так.

Я присмотрелся. Матрасы. Их было не три. Четыре. Нехорошее предчувствие кольнуло меня где-то в районе паха, а вопросов становилось больше. Почему матрасы до сих пор не убрали? Почему девушек не отправили по домам? Почему они все тут, как некий коллективный трофей или… обуза? И что дед Захар вообще думает по поводу новой постоялицы?

Ответы не висели в воздухе. Их надо было искать. Я еще раз задумчиво оглядел избу, подумал, что если что, то придется менять место жительства, потому как тут становится реально тесно, и вышел на улицу.

Дождь не утихал ни на секунду. Он лил сплошной, холодной стеной, заливая двор, превращая его в одно большое, хлюпающее болото. Я вздохнул и на мгновение сконцентрировался. Сила откликнулась мгновенно, послушная и гибкая. Над моей головой воздух задрожал, сгустился, образовав невидимый, но прочный купол. Дождевые капли, едва долетев до него, соскальзывали в стороны, образуя вокруг меня сухой, чистый пузырь пространства. Простое, но эффективное плетение. Ходить под таким импровизированным зонтом было куда приятнее, чем под потоками холодной воды.

Я двинулся по улице, разыскивая глазами Захара. Деревня была пустынна, все попрятались от непогоды. Только у самого дальнего дома, где двое мужиков пытались починить протекающую крышу, я увидел знакомую коренастую фигуру.

Захар в намокшей насквозь телогрейке и с усталым, покрасневшим от напряжения лицом что-то кричал своим помощникам, пытаясь перекрыть грохот ливня. Увидев меня, идущего посреди потопа абсолютно сухим, он на мгновение застыл с открытым ртом, а потом махнул мне рукой, приглашая подойти.

— Ну что, отоспался, воин? А то был вчера будто пьяный, — крикнул он, перекрывая шум дождя.

Глаза его с любопытством скользнули по моему сухому плечу и не промокшим волосам, но комментировать это он не стал. Видимо, уже привык к странностям.

— С похмелья такого, дед, ещё отходить и отходить, — отозвался я, останавливаясь под его протекающим навесом. Мой воздушный щит тихо шипел, отводя струи воды.

— Это я вижу, — Захар хмыкнул. — Ты вчера чуть ли не с ног не свалился. И… э… опять бабу притащил. У тебя это хобби такое, да? И зачем она тебе? Пытать будешь или для каких иных нужд? Кто она такая, спрашивается?

— Вопрос на засыпку, — честно сказал я. — Сама не сказала. Может, очнётся — расскажет. А может, и нет. Почему остальные девки-то все ещё у тебя? Чего их не разобрали по домам?

Староста помрачнел, вытер мокрое лицо рукавом.

— Да как тебе сказать… С одной стороны, рады все, что они живые, конечно. А с другой… Слух пошёл, что они осквернённые. Что тварь та, для которой их ловили, на них печать свою положила. Что в них дух нечистый теперь сидит. Боятся их в дом брать. Вот и остались у тебя… А домой отправить не можем — дороги, вон, размыло, не пройти, ни проехать.

— Понятно, — кивнул я. — Разберёмся. Сейчас-то они где?

— Так в общей кухне еду готовят, на всех. А та, что намедни притащил, в сарае лежит. Ты уж прости — мы ее сначала