Высадка. Изгои - Иван Калиничев

не пойду! Не пойду! Не пойду! Не пойду!

Вопли Гюрзы буквально оглушали. Будь здесь дядя Франк, он бы точно сыграл в ящик от такого ора.

— Другого нет, иди в этот, — придав голосу начальственный тон, строго сказал Луцык.

Привереда затихла, вытерла мокрые щеки рукавом и всхлипнула:

— Может быть, тут есть торговый центр или «Макдак»…

— Да пойми же ты наконец, что мы на другой планете! Здесь нет ни торговых центров, ни «Макдаков», ни палаток с шаурмой, ни нормальных туалетов! Это Карфаген, детка! Тут люди мхом задницу подтирают! Слышишь? Мхом!

Удивительно, но это подействовало. Гюрза присмирела и тихонько сказала:

— Джей, проводи меня, пожалуйста. Одна я боюсь.

Заглянул в гости Лаптев. Выглядел он уставшим, на лбу выступила испарина, а лицо покрывали красные пятна. В руках председатель держал крынку, накрытую белоснежной тряпицей.

— Ох и замаялся я сегодня, ребятки, — сказал главный коммунар, вытирая лицо платком. — Встал ни свет ни заря, и сразу в лямку. Тяжела председательская ноша. Я вам, кстати, молочка принес. Жена с утра надоила. Парное. Пейте.

Кабан сделал из крынки щедрый глоток.

— Какое вкусное! — оценил он, вытирая губы рукавом. — А у вас тут что, и коровы имеются?

— Нет, что ты. Когда-то мы пытались буйволов приручить, но не получилось. А молоко ослиное.

— Чего⁈ — глаза Кабана расширились до размера футбольной шайбы.

— Говорю, молоко ослиное. Понравилось?

Кабан зажал рот ладонью и бросился вон из комнаты.

— Чего это с ним? — удивился Лаптев.

— Аллергия на ослиное молоко, — прыснул Луцык.

Но Лаптев не просек прикола.

— Бывает, — понимающе сказал председатель. — У Ленвлады тоже такая проблема. Как выпьет нашего молочка, сразу задыхаться начинает… Ну как вы тут устроились?

— Нормально. Но вот что я тебе скажу. В Маяковке завелся бельевой фетишист.

— Фашист? У нас отродясь таких не было!

— Не фашист, а фетишист. Так называют людей, которые делают из нижнего белья культ и испытывают от этого возбуждение.

— Возбуждение в смысле… — Лаптев хлопнул ладонью по вертикальному кулаку.

— В этом самом, — кивнул Луцык.

— Тогда с этого места поподробнее.

— Какой-то извращенец свистнул мои труселя с бельевой веревки.

Председатель хмыкнул и задумчиво провел большим пальцем по подбородку:

— Непорядок.

— Вот и я о том же, — кивнул Луцык.

— Проблему решим. Выдам тебе новые трусы со склада, — уверил писателя Лаптев.

— Хорошо бы.

— А выбор у вас большой?

— Чего?

— Ну, я предпочитаю обтягивающие плавки.

— У нас только классические трусы на складе. Семейники. Отличная модель. Все дышит.

— Что дышит? Ванька-встанька? Как он может дышать-то?

— Это я образно сказал.

— Странные у тебя образы.

— Только умоляю, об этом инциденте никому ни гу-гу. Народ у нас острый на язык, вмиг придумают какое-нибудь обидное прозвище, хрен отвяжешься. А то вот был у нас такой человечек, Пьер, так он обмолвился как-то, что ему нравится мультфильм «Золушка», с тех пор его и прозвали Золушкой. А еще один был по фамилии Сыроватко. Как же я просил его молчать об этом, но он, дурак, проболтался. И стал Тампоном… Так что, мой совет, помалкивай в тряпочку. А то окажешься Трусняком или Труханом.

— Буду иметь в виду. Спасибо, что предупредил, Сергей Леонович.

— А этого бельевого фашиста мы обязательно найдем и строго накажем, не сомневайся!

— Фетишиста, — поправил Луцык.

— Тьфу! Придумают же! В наше время такого не было!

— Капитализм, — голосом Ивана Данко сказал Луцык.

В комнату вернулись Джей и Гюрза. Последняя была спокойна, как удав. Видать, посещение туалета прошло без эксцессов.

— Что с Кабаном стряслось? Он нас чуть не заблевал, — сказала Джей.

— Поплохело ему, — ответил Луцык. — Попил ослиного молочка.

— Ослиного? Дай-ка попробовать.

Она отхлебнула из крынки и удовлетворительно кивнула.

— Молоко как молоко. Очень даже вкусное. Пробовал?

Луцык отрицательно выставил вперед ладонь.

— Нет, я пас.

— Гузя, не хочешь? — обратилась Джей к плаксе.

Та отрицательно покачала головой.

— Кстати, а как насчет ваших способностей? — снова заговорил председатель. — Уже разобрались, что у кого?

— Про мой дар уже все знают, — сказала Джей.

— А у остальных что?

— Мне кажется… — Луцык замялся. — Я научился лепить.

— Лепить?

— Угу. Недавно вот смастерил из хлеба лошадку. Хотя прежде никогда лепкой не занимался.

— Значит, ты теперь у нас гончар?

— Не знаю. Надо попробовать.

— Что ж, полезный навык. После сходки отведу тебя в гончарную мастерскую, проверим. Еще будут новости?

— Я научилась быстро считать, — проговорила Гюрза.

— Вот как? А ну сочти, сколько будет восемьсот пятьдесят два умножить на семьдесят три?

— Шестьдесят две тысячи сто девяносто шесть.

Лаптев достал из кармана блокнотик и карандаш и принялся выводить на клетчатых страницах каракули.

— Тютелька в тютельку! — просиял он.

— А сколько будет пятьсот двадцать три умножить на тридцать три и разделить на пять? — с подозрением поинтересовался Луцык.

— Три тысячи четыреста пятьдесят один и одна восьмая.

Председатель снова произвел проверочные вычисления в своем блокноте:

— Все верно. Будешь работать под моим началом в администрации. Счетоводом. А то моего прошлого сотрудника ящер загрыз.

Явился Кабан. Лицо у него было зеленого цвета, губы подрагивали.

— Дружище, тут начальство интересуется, обрел ли ты какие-нибудь суперспособности? — обратился к нему писатель.

— Пока пусто.

— Ну ничего, всему свое время, — утешил его Лаптев и звонко хлопнул в ладоши. — А теперь собирайтесь, и на сходку. Надо кое-какие вопросики обкашлять.

13. Во все тяжкие

Остап растерянно смотрел на нового противника.

Ржавый молчал, обреченно уставившись в землю. Его голова безвольно свесилась набок, он покачивался, как марионетка на ветру. Из носа шла кровь.

— У тебя это… — Остап провел пальцами у себя под носом.

— Пустяки, до свадьбы заживет, — равнодушно сказал паренек, но кровь все же вытер.

А окружившая загон толпа требовала продолжения «банкета». В воздух взметались десятки кулаков. Все, включая детишек, протяжно скандировали:

— Убей! Убей! Убей!

«Эх, мне бы сейчас автомат, без всяких сожалений пустил бы эту шатию-братию в расход!» — обведя их презрительным взглядом, подумал Остап.

— Сжальтесь! Он же на ногах