Другая жизнь. Назад в СССР (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

— Э-э-э… Это вы меня спрашиваете? Меня, который стоял прямо перед вами, когда меня пыталась толкнуть и ударить указкой Людмила Давыдовна.

— Ты что-то путаешь, Миша. Людмила Давыдовна не хотела тебя толкать и бить. Просто так получилось.

Она отвела свой взгляд.

— Просто идёт следствие. Ты получил тяжкие повреждения, и ущерб здоровью, чреватый инвалидностью. А за это кто-то должен отвечать. У нас такое, э-э-э… Такой закон.

— И вы решили вину взвалить на меня? Что я подставил ей подножку? Вы с ума сошли?

— Да как ты смеешь⁈ — взъярилась Рагиня, но Светлана Яковлевна махнула на неё рукой.

— Он вправе задать такой вопрос, — сказала со вздохом директор.

— Я такого на себя наговаривать не буду, — упрямо сказал я. — Все видели, что было и как. Как, в конце концов, указка сломалась об пол и Людмила Давыдовна едва не пропорола меня её обломком. Быть бы мне тогда не только с проломленной башкой, но и наколотым, как бабочка на спичку.

— Как жук навозный, а не бабочка! — крикнула Рагиня.

— Это, извиняюсь, что с товарищем? — спросил я директора. — Не вызвать ли нам скорую психиатрическую помощь?

— Это тебе…

— Молчать! — крикнула директриса. — Выйдете вон, Надежда Петровна. Ничего вам поручить нельзя! Вечно вы со своими фобиями.

Рагиня, что-то бормоча, вышла из учительской, гневно хлопнув дверью.

— Ей нельзя работать с детьми, — сказал я. — Однако, я не понял на счёт следствия. Меня никто не допрашивал.

— Так, э-э-э, ты же немного не в себе был. А тут, вроде, неожиданно для всех, пришёл в себя…

— А-а-а… Пока я был не в себе, вы навешали всех чертей на меня, а теперь опасаетесь обратной реакции?

Я криво усмехнулся. Директор сидела понурившись.

— Дела-а-а… Пациент, не смотря на лечение, случайно выжил… А его уже и закопали… Вот так незадача. А как всё было продумано. Шелест остаётся не только дураком на всю оставшуюся короткую жизнь, но ещё и убийцей. И вообще, я сам прыгнул прямо головой в угол стола. Я ещё и — самоубийца.

Завуч потихоньку выскользнула из учительской.

— Сейчас прозвенит звонок, — сказала Светлана Яковлевна. — Пошли в директорскую. Там договорим.

Она решительно встала и вышла из кабинета, не взглянув на меня. Я тоже вышел. У окна напротив учительской стояла завуч и смотрела на улицу. Я шёл вслед за директрисой, словно, даже не в тумане, а в крахмальном киселе. И не видно ничего, и не слышно, ничего, и не идётся нихрена. В голове шумело.

— Они так тебя быстро снова в кому вгонят, — сказал внутренний голос. — Ты это… Давай прекращай так реагировать. Женщин, знаешь, почему мужчины ограничивали в правах?

— Почему, — продираясь сквозь тошноту, спросил я.

— Да потому, что они по своей натуре коварны и имеют более изворотливый и сложный ум. С ними нет возможности бороться «мирным путём». Мозг мужчины не может с ними тягаться. От них всегда надо ждать удара. Причём, именно в тот момент, когда ты расслаблен и чувствуешь себя героем. Ты же чувствовал себя героем? Как же, етить-колотить, спас учительницу! Герой! Так ведь было⁈

— Так, — вздохнул я. — Кстати, ты мне напомнил.

— А вы знаете, Светлана Яковлевна, что во всех школах меня считают чуть ли не героем? — спросил я сразу, как вошёл в директорскую. Секретаря не было.

— С чего ты взял?

— А с того, что ко мне приходили ребята из секции, а они в других школах учатся, и говорили, что я молодец, что спас учительницу. Представляете? Все говорят одно, а вы говорите другое. Ни один следователь вам не поверит.

— Если ты скажешь, поверит, — прошептала директриса.

— Зря вы так, Светлана Яковлевна. Я был о вас лучшего мнения.

— Что ты себе позволяешь, Шелест?

— А вы что себе позволяете, Светлана Яковлевна? Вы ведь вовлекаете меня, вашего ученика в свой преступный сговор.

Директор поморщилась, словно съела что-то мерзкое.

— Я предлагаю забыть этот инцидент — предложил я. — А вам советую пересмотреть свои показания, чтобы не выглядеть, э-э-э, непригладно.

— Я могла ошибаться.

— Могла. И я обещаю, что ничего не скажу родителям, потому, что если они узнают, что вы меня совращали с пути истинного, тут такое начнётся… Я ведь ещё несовершеннолетний и моими представителями являются они. А они за честь своего сына пойдут до конца.

Светлана Яковлевна отмахнулась.

— Не надо меня пугать, Шелест.

— Да, Боже упаси. Только лишь констатация фактов.

Директор подняла на меня глаза.

— Ты точно в больнице лежал, а не на факультете юриспруденции повышал квалификацию?

— Пластину титановую показать? — спросил я.

Светлана Яковлевна вздохнула.

— Понимаешь, Миша, когда мы узнали о твоём состоянии, то сильно перепугались и за тебя, и за Людмилу Давыдовну, и за, чего скрывать, репутацию школы. Кому-то пришла такая мысль. Тебе уже, вроде как, всё равно, а Людмилу Давыдовну в тюрьму… Жалко её стало.

— Да, с чего вы взяли, что её нужно в тюрьму? В чём её вина?

— Она тебя потащила за собой, схватив левой рукой.

— Ничего подобного, — покрутил головой я. — Это я её схватил за левую руку сначала своей правой, а потом и левой рукой. Это я пытался её задержать и накрутил её на себя. Есть такой приём в борьбе, называется подножка с падением.

Директриса насторожилась от слова подножка, а я быстро поправил себя.

— Но это не та подножка, от которой она упала, а та, которая её спасла. Могу продемонстрировать на следственном эксперименте.

Светлана Яковлевна снова подозрительно посмотрела на меня.

— Ты, точно не готовился?

— Да, я вообще не думал, что такая коловерть тут закрутилась. Вот вы накрутили! Куда тут мне с моим самбо!

— У нас запрос из милиции обеспечить твой допрос, когда ты появишься в школе. Ты когда будешь готов?

— Прям таки допрос, а не опрос? — снова проявил я свою осведомлённость, основанную на знаниях «предка».

— Допрос-допрос, — покивала головой директриса. — Уголовное дело возбуждено по факту нанесения тяжких телесных повреждений с отягощающими последствиями.

— А кто виновный? В смысле — обвиняемый?

— Пока — неустановленное лицо. Ведь, теоретически, и я могла тебя толкнуть… Ты ведь не мог тогда своё веское слово сказать. Как сейчас. Там всего-то оставалось дело в суд отправить. Тебя-то и из комы вывели по просьбе следователя. А ты из комы вышел и волшебным образом ожил. Как принц из сказки. Врачи говорят, что только в сказках так и бывает. В жизни всё намного прозаичнее и грустнее с коматозниками.

— Я знаю. Извините, что не оправдал вашего доверия, Светлана Яковлевна.

Она вдруг заплакала. И плакала довольно долго. Практически — навзрыд. Но я не успокаивал её. У каждого своя чаша. Я не был жесток. Просто, с какого хера они меня записали в сукиного сына? И ещё сейчас устроили… Не-е-е… Сами кашу заварили, пусть сами и хлебают.

— Сообщите следователю, пусть приходят, но сначала пусть уведомляют родителей.

— Допрос возможен при представителях школы.

— Не-не-не…

Я покачал указательным пальцем.

— Сразу предупреждаю, что буду общаться со следователем только в присутствии отца или матери. Честно говоря, у меня есть основания не доверять следователю, который не удосужился опросить других свидетелей события — учеников.

Директор потупилась и промолвила:

— Да, ты в праве не доверять никому.

Потом она подняла подбородок от пола и сказала уверенным тоном:

— Всё! Договорились! Я тебя услышала и больше не задерживаю.

Ну, да… А мне показалось, что это я директор, ха-ха… Как она меня? «Фэйсом об тэйбл»… На некоторое время я забыл, что ученик — существо в школе бесправное.

И только выйдя из кабинета директора я вдруг понял, какую ошибку совершил, так общаясь с ней. Ведь если «кто-то» разговаривал с Громовым, расспрашивая обо мне, то этот «кто-то» наверняка разговаривал с директором. Или будет разговаривать. А она обязательно вспомнит про моё: «у меня есть основания не доверять следователю»… Кто из детей так разговаривает?