Новая жизнь 5 (СИ) - Хонихоев Виталий

Так и Оба Иошито — всего то минута с чем-то с пакетом на голове и вот он уже готов сотрудничать и делать что угодно, лишь бы этот пакет снова не оказался у него на голове, а его легкие не раздирала бы мучительная боль от невозможности вздохнуть. Однако боль не самое главное… главное — панический страх. Страх перед чем-то, что ты даже осознать не в состоянии, животный страх, что ты так и останешься с этим пакетом на голове — навсегда. Ведь это несложно — снова натянуть его на голову и примотать скотчем в районе шеи, а потом — подождать. И осознание этого — повергает его в ужас. Сейчас нельзя дать ему опомнится и начать придумывать себе варианты и способы. И я начинаю задавать вопросы. Быстро, один за одним. Друзья. Связи. Даты. Сколько раз они проделывали это с девушками — тут он пытается юлить, но я снова натягиваю пакет ему на голову, и он отчаянно мотает головой и открывает рот, что-то пытаясь сказать, закричать, но у него нет воздуха в легких и когда пакет с головы снимается — он уже сломан.

— Я… я не помню — признается он: — но больше десятка точно! Мне очень жаль!

— Тихо, не ори — говорю я: — или …

— Да! — снижает голос он: — как скажете! Я не виноват! Это все Рио-кун и Танака! А я просто выполнял их приказы! Они бы убили меня, если бы я ослушался!

— Этого я у тебя не спрашивал — говорю я и у него в глазах снова плещется ужас. Если бы я привязал его к стулу и пассатижами вытаскивал ногти — он бы страдал, но не сломался бы. Если бы я показал свою злость, свой гнев — ему не было бы так страшно. Страшно — это когда с тобой говорят спокойно, без эмоций. Когда ты не понимаешь, что происходит и что от тебя нужно.

— Адреса. Имена и фамилии. Степень участия — говорю я и он выкладывает все, что знает. Шизука — записывает все на диктофон, тот самый, который мне в свое время дала Натсуми.

— Хорошо — киваю я, когда фонтан красноречия иссякает и сведения начинают повторятся: — теперь к делу. Если ты раскаешься в содеянном — то у тебя будет шанс прожить еще немного. Ты раскаиваешься?

— Да! Да, конечно! — хватается за соломинку Оба. Я подношу к его глазам шокер и нажимаю на кнопку. Треск разряда заставляет его дернутся.

— Это шокер. Полицейская модель. Если ты будешь дергаться, я угощу тебя разрядом и натяну такой знакомый пакет тебе на голову. Примотаю скотчем и оставлю тебя так… думаю что тебя найдут только через неделю, когда начнешь пахнуть. Понятно?

— Д-да! Я сделаю все, что скажете!

— Хорошо. — переворачиваю его на живот и высвобождаю одну руку. Кладу перед носом бумагу и ручку. Он выгибается и вопросительно смотрит на меня. Никаких попыток сопротивления, он слишком испуган для этого.

— Пиши. — командую я: — Я… фамилия, имя — прошу прощения у всех, кого обидел. Раскаиваюсь и знаю, что мне нет прощения. Точка. Все. Давай сюда. — забираю у него бумагу и ручку. Кладу бумагу на стол. Снова завожу руку за спину, фиксирую там, засовываю кляп в рот. Киваю Шизуке, чтобы присмотрела за ним. Она — в норме, серьезна и сосредоточена, блевать или истерить не будет. Молодец. Такие вот люди на гражданке не востребованы, ей бы в спецуру, готовая психопатка. И вся ее якобы любовь — на самом деле лишь предлог к фанатизму и насилию. Наш человек. Темный попутчик внутри меня призывает переломать Обе все кости, насладится его хрипом, кричать ему в лицо и спрашивать «а как ты думаешь было твоим жертвам, а? они тоже умоляли, тоже просили не делать этого — ты слушал? Ты слушал?! Вот, это карма, сукины ты сын, получи и распишись!»

Но тонкие стены, соседи, спящие за стеной и необходимость сделать все в лучших традициях войск специального назначения — «да и не было тут никого»… плюс педагогический эффект. Я обучаю Шизуку умению контролировать себя и свои закидоны, нельзя ей дурной пример подавать. Потому я запихиваю темного в угол, и он с ворчанием удаляется. А я — открываю ящики с одеждой и наконец нахожу то, что искал. Хороший кожаный ремень с прочной пряжкой. Проверяю на прочность. Выдержит. Нахожу взглядом металлическую скобу под потолком. Да, она слишком близко к стене, но как там говаривал Филеас Фог — «используй то, что под рукою и не ищи себе другое». Формирую петлю, делая скользящий узел, фиксирую на скобе, подтаскиваю табурет. Оба лежит на животе, ни черта не видит и голову не поднимает. Накидываю ему на глаза повязку, снимаю полотенце с ног и заставляю встать.

— Делай как я говорю и будешь жить. Сколько — там посмотрим — говорю я ему в ухо, и он послушно встает на ноги. Они его не держат, подкашиваются, я помогаю ему идти. Повязка на глазах не дает ему возможности оглядеться. Тычками и указаниями — заставляю его встать на табурет и накидываю ему петлю на шею. Затягиваю. Он понимает, что происходит что-то очень нехорошее, но петля уже затянута и он замирает, боясь потерять равновесие. Все. Сцена готова. Он стоит на табурете с петлей на шее. Я развязываю ему руки, и он тут же пытается схватится за петлю, но я неодобрительно цокаю языком, и он замирает с разведенными в сторону руками, пытаясь удержать равновесие… все-таки с повязкой на глазах это трудно. Все. Теперь — все. Достаточно толкнуть табурет… и он повиснет в петле, без возможности снять ее, конечно же вцепится руками в нее — так и должно быть. Сорванные ногти на пальцах, странгуляционная борозда за ухом, предсмертная записка… все указывает на то, что Оба Иошито одной прекрасной ночью — решил покончить с собой на фоне нечистой совести и слабого характера. Насколько я знаю, тут дело обычное и сильно не расследуемое. Вот если бы он тут со следами насилия валялся, то стали бы убийцу искать и я вполне мог в круг подозреваемых попасть. А так… повесился еще один студентик-хиккикомори, ну и пес с ним.

— Стой так. — я снимаю с его глаз повязку и вытаскиваю изо рта кляп. Все, что осталось на его теле — маленькие точки от разряда шокером, но эти отметины еще и найти надо. Следов борьбы нет, синяков, ушибов, порезов или там кусочков кожи и волос под ногтями — тоже нет. Замок на двери английский, защелкнется, когда мы будем уходить… так что технически все готово. Осталось только педагогическая часть. Я поворачиваюсь к Шизуке.

— Ты уверена? — спрашиваю я у нее: — это серьезный шаг.

— Да — кивает она: — уверена.

— Хм. Ясно. — поворачиваюсь к Обе, который на своем табурете возвышается над нами, растопырив руки в стороны: — Оба, дружище, хотел бы я сказать, что ничего личного, но, к сожалению, я терпеть не могу таких как ты. Наверное, это все-таки личное. Я обожаю женщин и воспитан в старых традициях, знаешь ли. Неужели так трудно нормально попросить? Девушек полно на свете и у многих такие странные вкусы, что даже тебе кто-нибудь бы дал. Поэтому прими случившееся как кармический урок и в следующем перерождении — веди себя по-человечески. Знаешь Золотое правило?

— Золотое правило? — хрипит Оба, его глаза наполнены ужасом, он ничего не понимает. Уверен, что он где-то да слышал про Золотое правило, но в такой ситуации не вспомнит.

— Никогда не делай другому то, что не хочешь, чтобы сделали с тобой — говорю я: — сразу говорю, что к кармическим урокам это не относится. В данном случае я бы выступал в качестве инструмента, меч в длани господа если ты верующий или судьбы, если нет. Но… честно говоря, мне это доставляет удовольствие. Небольшое, потому как много мороки и работы… да и восстановить ущерб, нанесенный вами многим девушкам, мы все равно не сможем, даже если кишки из тебя тянуть будем… так что… твой выход, дорогая. — обращаюсь я к Шизуке. В глазах Обы вспыхивает понимание и ужас, он открывает было рот, но Шизука делает шаг вперед и коротким пинком — выбивает стул у него из-под ног и Оба повисает в воздухе, корчась и пытаясь схватится за врезавшуюся в кожу шеи петлю.

— Если бы у нас было достаточно расстояния… — говорю я, следя за тем, как он изгибается в воздухе: — такие вот вещи обычно ломают шею, если делать по уму. А так… придется подождать. Придержи его ноги, только осторожно! — нам только тут синяков на лице у Шизуки не хватало. Оба — довольно толстый, у таких ноги сильные, потому надо аккуратно. И у этого есть и педагогический эффект… ага вот и он. Оба наконец обмякает, и моча течет по его штанине, прямо на Шизуку, которая держит его ноги. Сформируем у нашей психопатки стойкое неприятие и отвращение к убийствам, а то ей понравится…