Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов
— Ничего ты не понял! — Феликс хлопнул крыльями. — Понимание приходит через страдание! Через осознание собственной ошибки! Через трезвый, суровый анализ антиобщественного поступка!
Я отошёл к дальней стене стационара, где стоял маленький столик с электрическим чайником. Олеся подошла и встала рядом. Я включил чайник, достал из шкафчика две чистые кружки и пакетик нормального чабреца, из аптечной упаковки.
— А он долго так может? — Олеся кивнула на Феликса, который развивал тему классовой ответственности за здоровый образ жизни.
— Рекорд — сорок минут, — ответил я.
— Организм трудящегося, его главное орудие производства! — гремел Феликс. — Разрушая его сомнительными субстанциями, вы подрываете экономический базис революции!
Артур медленно, с мукой на лице, повернулся к Сане.
— Это ты виноват, — прошептал он. — Ты нашёл этот пакет.
— А ты сказал «давай попробуем», — прошипел Саня.
— Тише! — рявкнул Феликс, и оба вздрогнули. — Взаимные обвинения есть признак мелкобуржуазной раздробленности! Пролетарии должны нести коллективную ответственность!
Чайник закипел. Я заварил две кружки, отдал одну Олесе. Она обхватила её и сделала глоток. Лицо у неё расслабилось, усталость проступила резче, двенадцать часов на ногах и незапланированный вечерний марафон, но в глазах стояла тёплая, тихая искра.
Мы стояли у стены и пили чай, пока Феликс на жёрдочке вещал о семнадцати причинах, по которым сознательный гражданин обязан отказаться от психоактивных веществ, и Саня с Артуром тихо, обречённо слушали, вжимаясь в кушетки.
Через пятнадцать минут Феликс выдохся. Последняя фраза, «и пусть это послужит вам уроком, товарищи!» — прозвучала уже хрипло, и сова нахохлилась, спрятала голову под крыло и мгновенно уснула.
В стационаре стало тихо. Только капельницы мерно отсчитывали капли.
Я допил чай, поставил кружку на столик и подошёл к кушеткам. Проверил пакеты, оба почти пустые. Саня уже не зеленел, цвет лица вернулся к нормальному. Артур разлепил глаза и посмотрел на меня осмысленным взглядом.
— Пульс, — я навёл браслет на Саню. Шестьдесят восемь ударов, ровный ритм. Давление в норме. — Поверни голову. Зрачки. Хорошо, реакция есть. Ты живой. Поздравляю.
— Спасибо, — Саня сказал это без привычной ухмылки. — Мих, прости. Серьёзно.
— Завтра поговорим, — ответил я и аккуратно снял иглу, прижал ватку, заклеил пластырем. — Сейчас пей воду, ешь бутерброд из холодильника и ложись. Утром голова пройдёт.
Артура я отключил следом. Горай молча кивнул, встал с кушетки, покачнулся и первым делом пошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряные толчки мерно пульсировали, девять ударов в минуту, ровные. Плечи у Артура расслабились.
Саня поднялся со второй кушетки, ноги ещё подгибались, но держали. Я собрал капельные системы, выбросил использованные иглы в контейнер и убрал стойки к стене.
— Раскладушки на месте, — я кивнул на подсобку. — Двери на замок, зверей не будить, к чужим ящикам не лезть. Повторяю последний пункт: к чужим ящикам не лезть. Саня, это к тебе.
— Усвоил, Мих, — Саня шаркал к подсобке, придерживаясь за стену. — Намертво.
Я вернулся в приёмную. Олеся стояла у двери, уже в куртке. Она застёгивала молнию медленно, рассеянно, с выражением человека, думающего о чём-то далёком.
— Олесь, — я подошёл к ней. — Спасибо. За… вот это всё.
Она посмотрела на меня. Усталость лежала на её лице открыто, без маскировки: красные глаза, опущенные плечи. И сквозь эту усталость проступала короткая улыбка.
— Ты мне должен ужин, Покровский, — сказала она. — Нормальный. Без звонков и сусликов. Ну и без свихнувшихся мужиков на креслах.
— Обещаю.
— Не верю, — Олеся усмехнулась. — Но подожду.
Она открыла дверь. Фонарь на углу светил тускло, и мокрый асфальт отражал его как рыжее пятно.
— Бок мажь, не забывай, — бросила она через плечо.
— Мажу.
Олеся сбежала по ступенькам и пошла через дорогу к дому. Я стоял на крыльце и смотрел, как её фигура уменьшается в полумраке, пока она не свернула за угол.
Я закрыл дверь изнутри.
В приёмной горела дежурная лампа. Ксюша стояла у стойки администратора и убирала пустые кружки. Она держала их двумя руками, аккуратно и несла к раковине мелкими шагами.
Я смотрел на неё. Что-то цеплялось, что-то скреблось и я не мог ухватить.
— Ксюша, — начал я.
Она обернулась. Кружки в руках дрогнули и звякнули друг о друга.
— Да, Михаил Алексеевич?
Я остановился в трёх шагах от неё и сложил руки на груди. Она стояла в свете дежурной лампы с двумя грязными кружками, и ждала.
— Рабочий день закончился два часа назад, — сказал я. — Ты ушла, а через два с лишним часа звонишь мне из клиники.
Ксюша молчала.
— В прошлый раз ты сказала, что пришла за зонтом, — я кивнул на крючок у входа, где висел её складной зонтик с цветочным принтом. — Зонт на месте. Ты его даже не взяла. Так что, Ксюш, вопрос простой.
Я выдержал паузу и закончил:
— Зачем ты вернулась в клинику после рабочего дня?
Ксюша стояла, прижимая кружки к груди и жутко краснея.
Глава 11
Ксюша переступила с ноги на ногу, грязные кружки звякнули снова, и красные пятна расползлись от скул к ушам. Ксюша смотрела в кружки так, будто там, среди остатков заварки, лежал ответ, который избавит её от необходимости говорить вслух.
— Саня… — выдавила она. — Он мне написал.
— Написал, — спокойно повторил я.
— Смску. Вечером, — Ксюша поправила очки дрожащим пальцем, и от этого они сели ещё кривее. — «Приходи в клинику, мне без тебя темно». Я подумала… ну… что он хочет нормально поговорить. О чём-то серьёзном. Может, извиниться за… в общем. Прибежала, а он тут швабру обнимает и Пухлежуй на нём сопит.
Ксюша замолчала.
Кружки в её руках дрогнули, и одна чуть не выскользнула, она перехватила, прижала обе к груди и уткнулась в них подбородком.
Я стоял в трёх шагах от неё и пытался сохранить лицо. Это далось мне усилием, потому что внутри я снисходительно усмехался. Втюрилась наша отличница. В этого уличного вора, который путает анестетик с антисептиком и считает «стерильность» ругательством. А он, дурак, даже под эфирным расслаблением ей пишет. «Мне без тебя темно», это надо же было сочинить, Сашка Шестаков, романтик. Вслух я,
