Тренировочный день 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

— А вот и не брешу! А еще он Альбину пежит и Ритку-комсорга. И наверное Нарышкину еще вместе с Бариновой. — выдает Никита.

— Не пежит он Нарышкину. — хмурится Володя Лермонтович: — Никитос, а ну-ка слова свои назад забрал!

— Ну хорошо, не пежит он Нарышкину. Но всех остальных — пежит.

— Что и Зинку Ростовцеву тоже?

— А чего ты к Зинке сразу цепляешься?

— Она же тебе нравится, разве нет!

— Да плевал я на нее!

— Огоньку не найдется? — спрашивает паренек, назвавшийся Женькой и Володя лезет в карман за спичками. Находит, открывает коробок, достает спичку и чиркает ею по сернику. Искра, дым и все. Чертыхаясь, выбрасывает ее в сторону, достает еще одну. Снова не зажигается.

— Зеленые головки. Балабановские? — спрашивает паренек Женька.

— У меня нормальные есть. — Никита достает коробок и с одного раза зажигает спичку. Складывает руки «лодочкой», защищая огонек от ветра и протягивает новому знакомому: — на, прикуривай.

— Спасибо. — паренек наклоняется и затягивается. Сдавленно кашляет пару раз и украдкой вытирает покрасневшие глаза.

— Крепкий зараза. Непривычный я к сигаретам. — как будто оправдываясь говорит он: — я больше папиросы курю.

— Ага. — недоверчиво качает головой Никита: — да ты и курить-то не умеешь, вон как кашляешь.

— Умею. — обижается новый знакомый: — еще как умею. Смолю как паровоз. Просто свои папиросы потерял, где-то возле Старого Корпуса. Ходил туда ночью. Один.

— Старый Корпус? Чего это такое?

— А. Вы ж не знаете. — паренек посмотрел на приятелей с плохо скрываемым чувством превосходства и принялся объяснять. Про то, что давным-давно, во время войны еще сюда из Ленинграда эвакуировали блокадных детей. Тогда еще никакого «Орленка» тут не было, а был старый санаторий почти на этом же месте, но чуть дальше в лес. Сейчас от того санатория только один корпус и остался, заброшенный и с выбитыми окнами. Днем-то туда ходить нормально, а вот по ночам… говорят, что среди этих блокадных детей была одна девочка по имени Таня, маленькая и бледная. Тихая и послушная. Только в отличие от других детей, которые радовались тому, что их вывезли из блокадного Ленинграда, эта девочка все время грустила по своим родителям, которые там остались. Ну вот оставили детей в санатории, а потом стали замечать, что дети куда-то пропадать стали. Сперва один мальчик пропал, а потом — другой. Значения этому сильно не придали, потому что беспризорников во время войны тоже хватало, наверное, удрали, чтобы на фронт записаться или домой в Ленинград вернуться. Но когда тетя Зина пропала, повариха, тогда уже забеспокоились. Приехало НКВД с револьверами и в кожаных плащах, стали обыск проводить и в чемоданчике у той девочки нашли серебряное колечко, которое тетя Зина носила. Увезли ту девочку с собой в черной машине и больше никто ее никогда не видел. А после войны выяснилось, что во время блокады никто не мог найти родителей девочки Тани, потому что они умерли. И не от голода или холода, а кто-то им горло во сне перерезал. Но не это самое страшное, а то, что от них почти ничего не осталось, потому что их — съели. И кости обглодали. А на фалангах пальцев ее родителей остались отпечатки маленьких, детских зубов.

— Да что ты брешешь! — не выдерживает Володя Лермонтович: — в блокаду голодно было, но хлеб-то давали всем!

— Пфф… — фыркает новый знакомец: — ничего ты не знаешь. Голод не тетка.

— Советский человек никогда советского человека есть не будет. — убежденно говорит Володя.

— А если капиталиста? — прищуривается новый знакомец: — буржуя какого? Угнетателя рабочих масс? Тогда может?

— Ну…

— И потом девочка была маленькой. Она может и не понимала, что такое «советский человек», но очень хотела есть. И съела. Сперва родителей, что помогло ей продержаться некоторое время, а потом ее эвакуировали, а она тут школьников съела и тетю Зину-повариху. А жила она в том самом Старом Корпусе… говорят тела школьников и тети Зины до сих пор не нашли. Но по ночам слышат оттуда стоны и умоляющие голоса, которые просят вернуть их мясо…

— Тьфу ты! — говорит Никита и отодвигается от нового знакомца: — ты чего баки нам заливаешь? Мне уже один из ваших рассказывал, что там раньше туберкулезный барак был и детей, которые безнадежно больные туда отправляли. И что по ночам они там ходят и просят их вылечить, маму зовут.

— В любом случае в Старый Корпус лучше не ходить. — заключает Женька: — и потом, да, так и есть. Сперва там был туберкулезный санаторий, а во время войны сюда Таню-людоедку привезли.

— Не верю я ни в каких призраков. — говорит Володя и сплевывает сквозь зубы на песок: — нету призраков никаких, чушь это все. Старые бабки придумали, а вы все боитесь. Я вот в это верю. — и он с чувством собственного превосходства вынимает из кармана гранату, чувствуя как ее тяжелый, рубчатый корпус холодит руку.

— Ни хрена себе! — присвистывает паренек с соломенными волосами: — а ну дай позырить!

— Но, но. Руки прочь. — Володя убирает гранату в карман: — видал? Да нам на любого призрака плевать. Разлет осколков до двухсот метров, вот! — конечно же он не собирается говорить новому знакомому что это только муляж с учебно-тренировочным запалом. Пусть впечатлится.

— Ни хрена себе. — повторяет паренек: — ну вы даете, городские. А давайте сегодня туда сходим? Если с гранатой, то не страшно!

— Да как-то…

— Только не говори, что ты зассал, у тебя же граната есть!

— Я зассал? Да ты сам зассал! После отбоя встречаемся у третьего корпуса!

— Идет!

— Здравствуйте. — Виктор постучал костяшками пальцев в дверь: — есть кто дома?

— Входите! — звучит голос изнутри. Виктор толкает дверь и попадает внутрь отдельного домика заведующего детским-оздоровительным лагерем «Орленок». Внутри довольно уютно, даже ковер на стене висит, на тумбочке стоит цветной телевизор, а на подоконнике у окна — несколько горшков с цветами. Анатолий Сергеевич стоит с лейкой у подоконника и глядит на вошедшего опустив голову и сдвинув очки на кончик носа, так чтобы смотреть поверх очков.

— А, Виктор! — говорит он, откладывая лейку: — что-то случилось? Рановато ты пришел, коньяк только после отбоя будет, мне еще вечернюю линейку закрывать.

— Да нет. — качает головой Виктор: — я уточнить хотел насчет шезлонгов, их складывать и сдавать или пусть так и останутся на пляже? Дождь может быть…

— Пусть так и стоят. — говорит заведующий: — по прогнозам никакого дождя не будет, чего таскаться будете. Да и попадут под дождь не беда. Как обед прошел?

— Все отлично. Спасибо, все вкусно было.

— Это же не наша кухня, вам с Комбината везли. — улыбается его собеседник.

— А я спросить хотел, Анатолий Сергеевич, почему у вас так пусто в первую смену. Неужели это из-за слухов о… Доброй Вожатой?

— И вы туда же, Виктор. — морщится заведующий: — ну садитесь, чаю вам налью. Развею так сказать туман заблуждения… не было никакой Доброй Вожатой. Все это слухи.

— Так я и думал. — кивает Виктор: — как-то… нереалистично звучало. Какая девушка…

— Погоди-ка. Тебе с лимоном и сахаром или молоком закрасить? — спрашивает заведующий: — у меня тут вон, пряники есть. Садись, почаевничаем. Обед прошел, ужин впереди, как раз файф-о-клок получается.

— Вы наверное общий язык с Альбиной Николаевной нашли бы. — с уважением произносит Виктор: — тоже человек куртуазный.

— Ай, бросьте. Значит с лимоном… — он споро заваривает чай и бросает в чашку ломтик лимона. Пододвигает к Виктору сахарницу и тарелку с пряниками. Сам садится напротив и наливает себе черного чаю. Некоторое время молчит, пожевывая губу. Виктор так же молча — кладет себе две ложки сахара и помешивает все, глядя на собеседника. Если молчит — значит так надо. Пусть соберется с мыслями.

— В общем не было никакой Доброй Вожатой. — сказал наконец заведующий: — девочка которая все это затеяла вовсе не вожатая была. Старшеклассница из пятого отряда. Вроде из благополучной семьи. Да и все совсем наоборот случилось. — он вздыхает.