Имперский престол (СИ) - Старый Денис

— Аббас смущен и малодушничает. Он боится османов крепко. От того, готов на все, только чтобы не проиграть войну. При любом случае, сразу же начнет переговоры и может предложить дань даже без поражений [в РИ Аббас даже не проиграв войну, согласился на выплаты шелком османам]. Шах хочет закрыться нашими войсками, видать, победы над ляхами дали ему разумение, что мы можем так же и с туркой.

— А мы сможем? Михаил Васильевич? — обратился я к Скопину-Шуйскому.

— Государь-император, — по традиции головной воевода встал, поклонился и только после отвечал. — Не скажу, что любое решение исполнится в тот же час, проблемы есть. У нас мало пороха, войска истощены, нужно больше отдыха и подготовить пополнения. Так что вместо персов воевать нельзя, а вместе с ними, в одном ряду, можно.

Умница. Нравится он мне. Мудрость какая-то проступает в этом еще молодом человеке, говорит без лжи и фальши, но, хочется верить, выполнит все, что нужно.

— Твои мысли, Семен Васильевич, — передал я слово приказному воеводе Приказа Иноземных дел.

— … Есть опасность, что султан объявит и нам войну. Не сейчас, позже, — сказал Головин.

— Они и так объявят войну, как только будут к ней готовы. Не оставят же турки без своего участия Крымское ханство. А там, без нас не обошлось. Как там, Семен Васильевич, наш друг Тохтамыш? — продолжил я разговор с приказным боярином Головиным.

— Установил свою власть. Мало того, часть башкир остались с ним и послали за своими семьями, — сообщил боярин.

— О, как! — удивился я. — Это еще обдумать нужно.

Хотя что тут обдумывать, если подобное предусматривалось, как одна из вероятностных линий в истории Крыма. Хану не хватает воинов и привлечь к себе башкир для него отличный вариант. Для него. А для нас?

— Запретить! — сказал я, решив не откладывать в долгий ящик принятия решений. — Пусть башкиры присылают пятнадцать тысяч, но через полгода меняют. Семьи тогда получатся в заложниках и умысла супротив нас не будет.

Я подумал, что нельзя усиливать Тохтамыша. Башкиры в Крыму очень быстро станут татарами. У них много общего, как и исторические корни, но, главное, нет противоречий в религиозном отношении. Знаю интересный факт, когда Иван Грозный переселил москвичей в Новгород, желая сбить спесь со свободолюбивого города, разбавив лояльными жителями Москвы. Вот только уже через пятнадцать лет все переселенцы, поголовно, объявили себя новгородцами и продолжили ту же политику Новгорода, проявляя строптивость к центральной власти.

— А не будет так, что башкиры, пребывая по полгода в Крыму все поголовно станут друзьями татарвы? — задал резонный вопрос боярин Шеин.

— Может и так статься. Токмо нужно работать со старейшинами, завлекать их, показывать свою силу. Вот и на войну с туркой взять башкир, — сказал Татищев.

— Мы еще не решили отправлять свое войско, — напомнил я, посмотрел на Волынского и обратился к нему. — Что скажешь, Степан Иванович? Ты с башкирами много общался, не станет так, что те воины, которые пошли с ханом, предадут и станут супротив нас?

— Государь-император, — Волынский поклонился. — Всякое может быть, но башкиры не бросят своих кочевий на юге Урала. Там калмыки будут, которые, если многие башкиры станут в Крыму жить, выбьют соперников своих.

Плохо, когда твои подданные ссорятся и даже воюют. Башкиры и калмыки между собой режутся, будто и не в одном государстве живут. И я был согласен с выводами Волынского, что башкирам придется в любом случае действовать с оглядкой на Москву, тем более такую сильную. Поэтому пусть резвятся в Крыму, они пока и есть наше влияние на ханство.

— Заслушаем посла от Аббаса, да продолжим опосля обсуждать, — сказал я и повелел Луке пригласить Абдулсалама Аль Дарьюша.

Этого мужчину я уже видел. Как бы назвали в будущем, наш разговор с послом состоялся «на ногах». Буквально полчаса я принимал Абдулсалама, чтобы сложить свое мнение о новом представителе шаха, ну и услышать линию, которую намеривался продвигать посол.

Абдулсалам был если не копией своего почившего отца, то сильно похожим на него, как внешне, так и манерами вести переговоры. Доброжелательный, в меру льстивый и учтивый, без чего я не представлял бы себе посла из восточной страны. Внешность незаурядная, как для перса, для нашего взора, конечно сильно отличался от русского типа. Средний рост, черные, не карие, а именно, черные глаза, ничего примечательного в ином. А вот характер имел. И без дополнительного анализа становилось понятным, что он лучше умрет тут, ну или там, где оставил свой жизненный путь его отец, но союзнический договор подпишет.

Именно так. Абдулсалам Аль Дарьюш прибыл с договором, в который оставалось только вписать сущие мелочи: чего хочет Россия, ну и как именно я намереваюсь помогать своему брату в войне с османами и португальцами. Прозвучал даже не намек, а, вопреки ухищрением и хитрости, было сказано прямым текстом, что Дербент и Баку шах отдает и на наши предложения по Кахетии и Картли согласен. Хорошо ему, шаху Аббасу, отдавать, что и не принадлежит Персии, но и я особо много земельных приобретений в тех краях не хочу.

Пока не хочу. Нельзя объять необъятное. Мы не настолько превосходим в военном и экономическом отношении своих соседей, чтобы откусывать большие куски и быть уверенными, что сможем их удержать, ну или проглотить. Чтобы брать земли в Закавказье, нужно иметь прочные и основательные базы, поддержку городов и государств в регионе.

— Мой господин, великий шах, Аббас, приветствует государя-императора Российской империи… — говорил посол.

Вот и есть одна держава, которая признала Россию империей. Начало положено. Но я понимал, что сказано это было не зря. Еще один штришок в пользу того, что Аббасу нужен союз.

— Позволено ли мне будет преподнести дары от моего шаха, а после и от себя лично? — перевел вопрос Абдулсалама переводчик.

Кстати, у нас, в Царевой школе, открылось отделение персидской словесности. Там усиленно изучается не только персидский язык, но и культура, особенности верований, обычаев, экономика и политика. Политико-экономические сношения наших стран предполагают изучение друг друга.

— Я буду рад принять дары от своего брата великого шаха Аббаса, — произнес я своего рода ритуальную фразу.

Подарки я люблю, это всегда хорошо, тем более, что сам преподносил шаху весьма ценные дары. Не я, конечно, а Татищев, не за деньги казны, а за средства все того же Михаила Игнатьевича, но все, что делают мои подданные — это моя заслуга. Тогда Татищев был в штрафниках и откупался, или вовсе, выкупал свою жизнь.

Не скажу, что подарки были наголову выше и ценнее того, что мы успели уже подарить шаху, но, в целом, все было достойно. Пятьдесят тюков шелковой ткани разных цветов; ковры, как шерстяные, так и шелковые; шерстяные ткани; сто коней, среди которых были и ахалкетинцы и чистокровные арабские скакуны; дорогой доспех на мое небольшое, но гордое тельце. Были и какие-то серебряные предметы. Так что достойно, что говорило о большой спешке в деле заключения военного союза.

— Еще, государь-император, во дворе твоего дворца стоят чудные звери, которых так же дарит тебе мой шах, — продолжал осыпать меня благодатями посол.

Зверями я заинтересовался. В голову сразу же пришла идея создать первый в мире зоопарк. Львы у меня есть, леопард, одна штука, имеется, тигр, две штуки. Да много кто есть. Вот и два слона появится, о чем сообщил посол. Они прибудут позже из-за сложностей доставки. Так что Москва может заиметь свою изюминку — зоопарк [герой ошибается. Зоопарки были уже известны с древности, пусть в Европе пока еще не распространены. А ближайший по географии был в Троках — в Великом княжестве Литовском].

— Чего ждет от меня мой брат, шах Аббас? — спросил я.

Я уже знал, чего главный перс от меня ждет, но хотел, чтобы просьбы прозвучали в присутствии бояр.

— Тридцать тысяч войска, с пушками, тяжелой кавалерией по примеру польских гусар, а так же казаков и иных конных, — перевел переводчик.