Высадка. Изгои - Иван Калиничев

и твоих мушкетеров не стану. Только оштрафую. Весь хабар теперь мой. Есть возражения?

Провинившийся поник головой:

— Нет возражений.

Крот звонко ударил тростью по полу:

— Оружие ко мне в кладовку перенесете. Контейнер отволоките на задний двор. Шмотки убитых, так и быть, себе оставьте. А что со вторым пленным? Как там его…

— Ржавый.

— Он как? Живой?

— Живехонек. Только в отключке.

— Как придет в себя, ко мне приведи.

— Сделаю. А с дружком его что делать будем?

— Он мне не дружок, — процедил сквозь зубы Остап.

— А кто? Подружка? — заржал Фунт.

— Отставить! — прикрикнул пахан. — Не люблю я эти петушиные шутки.

— Почему сразу шутки? Может, они и вправду такие.

Крот нахмурился:

— Новоприбывший, как тебя кличут?

— Остапом.

— Скажи мне как на духу, Остап, ты когда-нибудь играл в трубочиста?

Он понял, о чем речь, как-никак ментовские сериалы снимал. Игра в трубочиста была одной из тех жутких вещей, которую проделывали на зоне с первоходами. Алькатрас, конечно, не зона, а он не первоход, но, со слов Ржавого, закон тут царил воровской. Поэтому Остап испугался пуще прежнего и жалобно проблеял:

— Ч-чего?

— Признавайся, занимался гуталиновыми махинациями? — наседал пахан.

— Я не… я…

— Говори, любишь устраивать тусовки на заднем дворе? — гыгыкнул Фунт.

— Заткнись! — осадил своего подчиненного пахан и пояснил: — Я спрашиваю, не содомит ли ты, Остап?

— Я? Да еще чего! Нет, конечно!

Крот улыбнулся:

— Вот и славно! У нас, знаешь ли, не любят таких и строго наказывают. Отрубают им голову. — Он немного помолчал. — Шутка. Мы же не звери. Сажаем на кол.

— Не верю я этому голубку, — фыркнул Фунт.

— А я верю, — сказал главарь и распорядился: — Оставь нас одних, мне нужно перетереть с ним глаз на глаз. И руки ему развяжи.

— Ты уверен? А вдруг он выкинет какой-нибудь фортель?

— Не выкинет. Я прослежу… А тела прикопайте и о случившемся ни слова.

— Заметено.

— А минут через пятнадцать пришли ко мне кого-нибудь из своих мушкетеров.

— Значит, тебя звать Остапом? — пошамкав губами, спросил Крот и предложил ему присесть.

— Вообще-то я Володя… Владимир. Остап — это кличка. Я на самом деле…

— Ты в Алькатрасе, — прервал его пахан. — Здесь неважно, кем ты был на Земле, и в каком городе жил. У нас нет национальностей, мы говорим на одном языке. Важно лишь то, кем ты являешься в данный момент.

— Ясно.

— Меня звать Крот. Я здешний пахан. Со мной можно на «ты».

— Можно мне воды? И чего-нибудь поесть, — опасливо произнес Остап.

Крот встал, подошел к шкафу и вернулся с кружкой воды и тарелкой, на которой лежало нарезанное кусочками вареное мясо. Несмотря на слепоту, он прекрасно ориентировался в пространстве.

Остап поблагодарил и жадно принялся за трапезу.

— Ты, значит, новоприбывший, — задумчиво произнес хозяин.

Рот собеседника был занят едой, поэтому он ответил кивком, но потом спохватился, что общается со слепым и сказал:

— Да я новоприбывший.

После небольшой паузы прозвучал вопрос:

— Давно на Карфагене?

— Два… нет, три дня.

— Один высадился? Отвечай честно, я чую ложь. Все, кто живут на Карфагене, обретают способности, которыми прежде не владели. Вот у меня, например, обострились слух, обоняние и осязание. Носом чую, когда мне врут… Жаль, зрение так и не вернулось. Я ослеп еще в молодости, на Земле. По глупости. Отравился метиловым спиртом.

— Нет, не один. Нас пятеро, включая меня.

— Среди вас есть женщины?

— Да. Две.

Пахан сально улыбнулся и продолжил допрос:

— И какие способности подарил вам Карфаген?

— Я хорошо дерусь. А одна девушка из нашей компании оглушает своим криком противника.

— А остальные?

— Пока не знаю.

— Рано или поздно станет понятно… А может, и не станет. В Алькатрасе есть люди, которые так и не раскрылись.

— Что, и такое бывает?

— Бывает. Вот например, Фунт. Не раскрылся, и из-за этого комплексует.

Тарелка тем временем опустела:

— Спасибо.

— Не за что. Кормить пленника — это святая обязанность. В скольких бы тюрьмах я ни сидел, а завтрак, обед и ужин всегда были по расписанию.

— Значит, я пленник?

— В некотором роде.

— Но ведь я откупился.

— В Алькатрасе все решаю я.

Остап вытер жирные губы рукавом и икнул. После еды он заметно осоловел, словно хлопнул сто граммов водки. Может быть, поэтому решил спросить:

— А правда, что Алькатрас был основан урками?

— Правда, — ответил Крот.

— Ух ты, как интересно…

— Из отцов-основателей остался один я. А большинство наших поселенцев и нар-то не нюхало. Хоть и зовутся урками.

— И про рабство правда?

— Совершенная. Видал людей в зеленых робах?

— Видал.

— Это как раз и есть рабы.

Остапа передернуло.

— Чую, ты вздрогнул, — проговорил пахан. — Но на деле не все так ужасно. Принято думать, что раб — это забитый, несчастный человек, почти животное. Раба можно продать, избить, даже убить. Но это не так. Не скажу, что наши рабы как сыр в масле катаются, но называть их скотом было бы некорректно. Конечно, прав у них гораздо меньше, чем у урок, но никто не морит их голодом, не лупит почем зря. Важно, чтобы раб хорошо выполнял свою работу, а для этого он должен быть сыт, одет и обут. Ты в курсе, что рабы на плантациях жили сытнее, были наряднее одеты и крепче здоровьем, чем нью-йоркская беднота?

— Не-а, — признался Остап.

— Теперь знаешь, — сказал Крот и продолжил. — Большинство наших рабов — коммуняки, которых выгнали из Маяковки. Чаще всего — за сущую провинность. Есть, скажем, один тип, которого турнули за то, что он спер полмешка муки.

— Надо же. А мне казалось, что у Лаптева в Маяковке просто идиллия.

— Все это сказки матушки Гусыни!

— А еще говорили, что вы живете по воровским законам.

— Это тебе коммуняки рассказали?

— Они самые.

— Чушь собачья! В Алькатрасе мы живем по совести. Никаких воровских понятий и прочей дребедени. А Лаптев твой — дурак. В облаках витает, все строит какой-то коммунизм, Кампанелла недоделанный! Жить надо сейчас, а не в каком-то воображаемом