Послание из прошлого - Сергей Александрович Милушкин

Шкет вздрогнул, задел рюмку, куда наливал водку, и та опрокинулись. Темное пятно расплылось по скатерти.

— Да, прямо так, как твоя рюмка. Раз — и все вылилось, а потом еще и вспыхнуло.

— Но… — захотел вставить пару слов Виктор, но Леня прервал его.

— Послушай до конца. Это жутко, но послушай. Я точно знал, я знал это как свои пять пальцев, как то, что мы сейчас сидим вот тут с вами — что это я лежу там, возле пылающей машины — которая, на удивление, разве такое может быть вообще — тоже была «Ламбой»! Сбросив скорость, я увидел и свою девушку — она была зажата на сиденье и не могла выползти. Я запомнил ее лицо на всю жизнь, она смотрела на меня умоляющим взглядом и тянула ко мне руку, на которую час назад я надел колечко и получил ее согласие стать моей женой. Два события в один день. Вернее, три. Теперь Ксения снится мне каждую ночь… я вижу ее руки, вижу лицо, вижу, как языки пламени подбираются к ней, а я проезжаю мимо, оглядываюсь точно в замедленной съемке и ничего не могу сделать.

Я очнулся в тот момент, когда мы въезжали на Смоленскую площадь. Затормозил, припарковал машину у обочины, вылез на дрожащих ногах из тачки. Все шампанское что у нас было, а это, на минуточку, целый ящик Вдовы Клико, я поставил возле мусорного бака и его тут же разобрали счастливые бомжи.

С Ксенией мы расстались через месяц — я просто стал другим человеком — не таким каким вы меня помните по школе. А ей нужен был именно тот, молодой повеса, фигляр и мажор. Высокомерный, подающий надежды…

— Господи… — прошептал Шкет.

— Примерно через год я прочитал, что она погибла в аварии на том же самом месте, что я увидел. Что это было? Я до сих пор не знаю. Я бросил институт, хотя мне пророчили блестящее научное будущее. А теперь самое странное — в ящике шампанского, которое я заказал по Интернету и с доставкой на дом, я обнаружил записку, напечатанную на старой печатной машинке — таких, наверное, уже и в помине нет. И там был прикол, я сразу перезвонил в ту компанию и чуть не разнес их в пух и прах за издевательство, но они сказали, что не занимаются такой херней.

— Так что там было? — нетерпеливо спросил Виктор.

— Там было написано: «Твоя Ламба будет завтра всмятку на Смоленской площади. Два трупа. Ты и твоя подруга». Всю ночь мне снились кошмары, но утро вечера мудренее, и я решил, что это прикол кого‑то из однокурсников. У нас были весьма своеобразные шутники.

— Капец… — Шкет заерзал на табуретке, потом тоже решился.

— У меня все было проще. Но тоже связано с жуткой вещью, если можно так сказать, — после некоторого раздумья начал Шкет. Помните, в шестом классе мы должны были поехать на Зарницу? Кажется, в октябре.

Виктор и Леня, не глядя друг на друга, кивнули. Еще бы не помнить, такие вещи запоминаются надолго.

— Вы, наверное, не знаете, но… — тут Шкет явно занервничал, ему стало не по себе, и он снова выпил — для храбрости. — Мои родители… это… в общем, не мои биологические родители. Меня взяли в детдоме, когда я был совсем мелкий. Полгода может. Короче, хорошие люди мне попались, иначе детство мое было бы совсем незавидным.

В общем, в то утро… мама собирала мне рюкзак, мы жили весьма небогато, впрочем, как многие тогда. Это была суббота. Я радовался, ведь… — тут он снова осекся, но продолжил, опустив глаза в пол, — ведь можно будет подурачиться с Ленкой, увидеть ее в спортивном костюме, показать свои таланты… — он усмехнулся… — но…

— Ты не поехал. Тебя не было, — сказал Леня. — Я помню тот день очень хорошо, будто он был вчера, хотя прошло лет тридцать или даже больше.

— Двадцать шесть… — сказал Виктор, всматриваясь в лицо Ильи.

— Господи, как время быстро течет… — сказал Шкет и продолжил. — Да, я не поехал. Кто‑то позвонил по телефону, позвали меня. Голос был тихий, какой‑то странный, искаженный, как в записи. Он сказал, чтобы я никуда не ездил. Чтобы остался дома.

Я рассмеялся — помните каким я был наглым? Даже что‑то нагрубил в ответ. И хотел уже бросить трубку, — в зеркале я видел, как мама доглаживает мою единственную майку, в которой было не стыдно показаться перед Леной… и тогда голос сказал, что, если я все‑таки поеду, мои родители умрут.

На кухне повисла мертвая тишина.

Шкет тяжело дышал. В глазах его стояли слезы.

— Вы представляете⁈ — вскрикнул он. — Гады! Суки! Гондоны проклятые! Я не знаю, кто это был, но в тот момент я готов был убить любого, кто хотел покуситься на жизнь моих родителей. Любого!

Он вытер слезы тыльной стороной ладони, залпом выпил и закурил, отвернувшись к окну.

Никто не произнес ни слова.

— В итоге я остался и больше, конечно же, никаких Зарниц не проводилось. Это был последний раз, когда мы так собирался — всем классом на природе. А я не поехал. Маме я, конечно, ничего не сказал. Просто надел выглаженную футболку и сообщил, что Зарницу отменили, звонок был именно по этому поводу.

Она, конечно, видела, что я не в себе — честно говоря, родители и так натерпелись от меня будь здоров. Но в тот момент я понял, что должен остаться дома.

Так я и проторчал целый день, маясь от безделья. Во дворе никого. По радио передавали какой‑то чемпионат СССР по бегу, но так как спортом я не интересовался, мне было не интересно, но другого ничего не было. Короче, я лежал и тупо слушал про этот бег. Помню, комментатор под конец будто с цепи сорвался, что‑то кричал про переигровку и нечестный поступок. В итоге победил какой‑то мужик, про которого, как я понял, вообще никто не слышал. Представляете? Кому‑то повезло, а кому‑то нет.

А вот после обеда, когда родители легли отдохнуть, запахло жареным в прямом смысле слова. Загорелась проводка, огонь быстро перекинулся на дверь и одежду. Если бы меня не было… просто моя комната рядом с прихожей, а взрослая спальня — в самом дальнем конце квартиры. Короче… чудом… я разбудил отца, он кинулся тушить,