Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов
Двадцать минут боя пролетели в грохоте и лязге — бронетехника перемалывала стаи Трухляков, а гомункулусы разрывали Стриг, и титановые волки возвращались ко мне с ошмётками хитина на клыках, готовые к следующему заходу. Бёрк берёг резерв, Эстлунд пока не выпустил ни единого заклинания — держал их для серьёзных целей. Потери Хлада исчислялись сотнями в минуту, темп, который портал не скомпенсирует.
А потом я почувствовал, как что-то изменилось.
Температура упала ещё на десять градусов, воздух загустел, превратившись в колючую ледяную взвесь, обжигавшую лёгкие при каждом вдохе, и буран стих, словно ветер испугался. С северо-запада донёсся треск — медленный, нарастающий, как звук ломающегося ледника: купол, под которым Хлад просидел последние дни, наращивая мощность и армию, раскалывался. Трещины разбежались по матовой синей поверхности, глыбы льда, каждая размером с дом, обрушились на землю, поднимая облака снежной пыли, и из разлома поднималась громада.
Чёрный силуэт рос на горизонте, заслоняя собой тусклое небо. Три сросшихся торса, каждый толщиной с крепостную башню, развернулись, и шесть ног, суставчатые, покрытые хитином и вросшим в него льдом, упёрлись в мёрзлую землю с ударом, от которого содрогнулась равнина на километры вокруг. Глазницы, спрятанные глубоко в недра корпусов, нашли меня на башне танка и зафиксировали, как хищник фиксирует добычу.
Даже на расстоянии в тридцать километров отголоски ауры хлестнули по нам: волна холода, тоски и абсолютной, нечеловеческой ненависти прокатилась по нашим позициям, и за моей спиной кто-то из солдат выронил автомат, поднял через секунду, но и секунды хватило бы Жнецу.
Хлад двинулся. Шесть ног несли его со скоростью, невозможной для существа такого размера, и земля проседала под каждым шагом, а из леса, из-под снега, из каждой щели и каждого оврага за ним полились Бездушные — тысячи Трухляков, сотни Стриг, десятки Жнецов, чьи огромные силуэты маячили на фоне хозяина, как тени, отброшенные чудовищным фонарём. Армия стягивалась к Абсолюту, и он вёл её на нас.
Улыбнувшись, я понял, что в этой улыбке нет ни капли веселья. Враг клюнул на приманку.
* * *
Паника пожрала город в считанные минуты.
Ментальное давление вернулось не сразу, не хлёстким ударом, а медленно, как вода, просачивающаяся в трюм: сначала лёгкая тревога, потом нарастающая тоска, потом безнадёжность, проникавшая в каждую мысль и превращавшая каждый страх в убеждение. Глашатаи, чьи раздутые черепа пульсировали в подземных этажах кратера, транслировали волю хозяина ровно и непрерывно, и без Маяка у города не было ничего, чем заслониться. Слухи расползались быстрее тумана — в юго-восточном квартале, где днём ранее из земли поднялись мертвецы, кто-то пустил первый: «Портальную станцию бросили, инженеры сбежали». Кто придумал эту чушь и зачем, никто не знал, но фраза разлетелась по этажам, дворам и подвалам, обрастая подробностями на каждом повороте. Через пять минут она звучала уже так: «Порталы не починят, потому что их сломали нарочно». Через четверть часа: «Армия покинула город. Платонов сбежал. Хранительница прячется». Каждая версия была хуже предыдущей, и каждая звучала убедительнее, потому что ментальное давление превращало любое сомнение в уверенность, а любой страх — в панику.
С продуктовых складов началось мародёрство — группа из двух десятков мужчин, вооружённых кто ломом, кто топором, кто охотничьей винтовкой, высадила ворота распределительного склада в северном секторе за несколько минут до того, как патруль гарнизона добрался до места, и, когда солдаты прибыли, толпа уже выносила ящики с консервами и мешки с мукой, игнорируя тот факт, что продукты испортятся вне защищённых от некротической энергии помещений. Толпа была животным, а потому не умела думать даже на шаг вперёд. Да и в принципе думать не умела…
Давка у ворот стоила двоим сломанных рёбер, а одной женщине — вывернутой из сустава руки. Предупредительной очередью в воздух патруль отогнал мародёров, и толпа рассыпалась, утащив с собой столько, сколько смогла унести.
Прохор это предвидел. Перед выходом он перевёл военную и гражданскую полицию на усиленный режим патрулирования, объявив чрезвычайное положение: удвоенные наряды на перекрёстках, мобильные группы быстрого реагирования, круглосуточные посты у складов, аптек и арсеналов. Полиция старалась и, увы, не справлялась — на четверть миллиона перепуганных людей, лишённых ментальной защиты и запертых в промерзающем городе, не хватило бы и десятикратного состава.
В другом конце города «комитеты самообороны» формировались в каждом квартале — группы мужчин, иногда с женщинами, вооружённые чем попало, занимали перекрёстки и подъезды, объявляя себя защитниками соседей. В южном секторе один из таких комитетов потребовал доступ к аптеке, и когда фельдшер отказал, его избили и забрали ключи, а двенадцатью минутами позже другой комитет попытался прорваться к арсеналу гарнизона, и пара часовых, выпустила очередь в мостовую перед толпой. Трое получили ранения от рикошетов, толпа отхлынула, воя и проклиная, а часовые, побелев, поминали про себя крепким словом всю родню офицера, поставившего их на этот пост.
Полицейские и патрульные метались между очагами, как пожарные в горящем лесу, затыкая одну дыру и тут же узнавая о двух новых. Наряд гражданской полиции, отправленный на северный склад, не успел вернуться, когда пришёл вызов с южного сектора. Мобильные группы разрывались на части, и к исходу первого часа стало ясно, что полиция способна лишь замедлить распад, но не остановить его.
Эпицентром стала портальная станция — несколько сотен человек, подстёгнутых ментальным давлением и голосами из тумана, которые шептали имена и просили впустить, навалились на здание станции с западной стороны. Кто-то кричал, что власти намеренно отключили порталы, чтобы удержать людей в городе как живой щит, кто-то требовал «включить порталы и выпустить их», а портал, хоть и был отремонтирован, оказался не активен. Станция представляла собой пустое помещение с грудой нефункционирующего оборудования. Людям втолковывали это через мегафон. Люди не верили.
Начальник портальной станции Перкинс вышел к толпе и попытался разъяснить ситуацию техническим языком, и голос его, усиленный рупором, тонул в рёве сотен глоток. Полетел камень. Перкинс утёрся, отступил за оцепление из двенадцати солдат гарнизона, стоявших плечом к плечу, и лица их были такими же белыми, как у
