Валькирии Восточной границы (СИ) - Виталий Абанов

да воды согрей, пусть помоется — распоряжается Мария Сергеевна: — но сперва на кухню заведи. А ты, Уваров, чресла свои прикрой. А то старшему по званию свое отношение так явно демонстрировать… я конечно польщена, как женщина, но как офицер считаю подобное… не указанным в Воинском Уставе… вы так мне салютуете, что ли?

— Что? — опускаю взгляд вниз. Ах, ты ж… поспешно заматываюсь в шинель. Реакция организма? Вообще о какой реакции организма можно говорить, если у меня такой организм? Организм ли вовсе? Никакая органика не потянет таких нагрузок… а я тут про рефлексы… с другой стороны, если магия в этом мире существует (а она существует) — то можно предположить, что тело просто «напиталось» магией… что, конечно ничего не объясняет.

— Вашблагородие! — окликает меня валькирия Вешнина и я следую за ней, попрощавшись с полковником, которая осталась на краю лагеря, покуривая трубку и глядя вдаль. Мы с валькирией входим в лагерь, идем между палаток, здесь шумно. Все говорят разом, создавая ощущение весеннего базара, где-то плачут, бабий голос завывает «на кого ты нас покинул», звучат отрывистые команды, пробегают валькирии в своих парадных серых шинелях, лица у них серьезные и сосредоточенные, откуда-то пахнет костром и едой… чем-то очень вкусным. Я переступаю через натянутые веревки, привязанные к вбитым в землю кольям.

— Володька! О, смотри, живой! — радостно окликает меня голос. Гусар Леоне, мой друг, товарищ и редкая язва. Он тоже жив и здоров, у него только порван ментик и синяк на половину лица. А еще он руку на перевязи держит. Но улыбка на лице у гусара сияет, как и прежде. Как там — ничто на свете не может наш вышибить из седла, такая уж поговорка у кавалериста была.

— Пошли сюда, я тебе кофейку налью — обнимает он меня за плечи: — а то ты, брат, совсем худо выглядишь, того гляди и помрешь. Тебе сейчас никак помирать нельзя, тебя и Марию Сергеевну к ордену представят, клянусь клинком Светозара! Да, садись, садись, я говорю! Эй! Кофе налейте Владимиру Григорьевичу, штатские профурсетки! Да стол освободите! — гусар в долю секунды нашел мне стол в забитой палатке, растолкал всех и вернулся с двумя кружками горячего и черного напитка.

— Сливок нет, уж не серчай — пожимает он плечами: — полевой лагерь, фортификации валькирии умеют возводить. Ничего, сейчас армия подойдет и…

— Ваше благородие! Владимир Сергеевич, родненький! — в палатку врывается Пахом и падает на колени, хватая мою руку и прижимаясь к ней лицом: — миленький! Живы! А я как знал, как чувствовало сердце, я Богородице Матушке молитву за вас читаю, а сам думаю, нешто нету справедливости на свете, нешто надругаются над барином твари богомерзкие, а сам плачу! Мария Сергеевна, дай ей бог здоровья и чинов высоких — она сказала, что вы там Прорыв останавливаете в одного! Вот как так⁈ Вы же один! Хучь бы валькирий с вами оставила али магов из гарнизона, но нет! Вы не ранены? У вас глаза красные!

— Все в порядке, Пахом, не переживай. — говорю я: — и встань с колен, люди смотрят же.

— Пусть смотрят — упрямо хмурится Пахом: — пусть смотрят! Как бы я без вас жил, а? Как бы я дядьям вашим в лицо посмотрел? Я же матушке вашей покойной обещал, что за вами присмотрю! Да и княжна Ай-Гуль меня потом прибила бы, вот к гадалке не ходи — прибила бы и все тут.

— Ну все, все… — говорю я, испытывая некоторую неловкость. Не привык я к тому, чтобы тут на колени передо мной падали, да еще и мужчина, который по возрасту гвардии лейтенанту Уварову в отцы годится. В чужой монастырь со своим уставом, конечно, не лезут, но и от своего отказаться сразу… как-то не по себе.

— Вашблагородие — протискивается к нам барышня в накинутом на плечи сиреневом пальто. По воротнику сиреневого пальто — меховой воротник из соболя, мех искрится, отражая свет, на пальцах — золотые перстни, в ушах — массивные сережки. А в руках у нее — две тарелки с кашей. Даже скорее — миски. Простые жестяные миски.

— К сожалению, мой китайский фарфор эпохи Минь остался дома — улыбается она: — а у валькирий в полевой кухне есть только такая посуда. Владимир Григорьевич, уж не побрезгуйте, откушайте. Вам надо силы восстанавливать.

— Спасибо, красавица — киваю я, подвигая к себе миску с серой кашей. В каше виднеются куски тушеного мяса и такие… немаленькие куски. Рот у меня сразу слюной наполняется, голод подкатывает аж к горлу. Оглядываюсь в поиске, и барышня тут же кладет на стол две ложки. Тоже металлические, да и пес с ним. Может быть, гвардии лейтенант Уваров и привык есть с золота-серебра, но я могу есть даже руками — при случае. Так что я хватаю ложку и немедленно приступаю к трапезе, поблагодарив юную нимфу невнятным мычанием.

— Силы небесные, мадмуазель Вероника — говорит гусар: — вы выглядите просто ослепительно. Даже этот ужасный инцидент никак не сказался на красоте ваших глаз!

— Бросьте, Леон — барышня садится за наш стол и тут же шутливо бьет гусара невесть откуда взявшимся веером по плечу: — вечно вы всякие глупости говорите.

— В самом деле, Вероника, я в восторге — расплывается в улыбке гусар: — вы очаровательны, ma chere, очаровательны.

— Не время сейчас флитовать, господин фон Келлер — хмурится барышня с соболями: — Прорыв состоялся. Хорошо, что Владимир Григорьевич свой Родовой Дар обрел, а то сожрали бы нас всех. Ах, стоит только подумать, что моя дорогая сестренка могла попасть в лапы исчадиям ада…

— Да никуда бы она не попала! — отвечает гусар и закручивает свой ус здоровой рукой. Получается у него не очень, краешек уса все еще отвисает вниз, не по-гусарски. Я же заглатываю горячую кашу, обжигаюсь, запиваю горячим же кофе, чувствуя как слезятся глаза от такой вкусноты. Господи, кто приготовил эту кашу? Клянусь я на ней женюсь! Правильно говорят, что лучшая приправа — это голод.

— Ах, да. Эскулап Никон Петрович говорил, что Владимир Григорьевич память потерять изволит. — поворачивается барышня ко мне: — так что давайте начнем с tabula rasa… меня зовут Вероника. Вероника Петровна по батюшке. А фамилия моя — Зимина.

— Та самая Зимина! — срывается у меня с губ, прежде чем я успеваю остановить себя.

— Та самая? — моргает глазами Вероника Петровна: — о чем это вы, mon ami? Prendre la peine d’expliquer[1]…

— Наш общий друг, господин Леоне так много про вас говорил — тут же нахожусь я: — и говорил только хорошее!

— Вот как. Très agréable[2]… — барышня Вероника поворачивает голову к поперхнувшемуся гусару: — никак изволите за моей спиной про меня говорить, господин фон Келлер?

— Что вы! Упаси Господь!