Неправильный диверсант Забабашкин (СИ) - Арх Максим

— Давай, Забабашкин, пошевеливайся! И без глупостей.

Я, разумеется, не подчинился. Лететь я никуда не хотел. И, хотя выбора у меня не было, всё же решил показать свой характер, рассчитывая, что прямо здесь и сейчас меня избивать не будут.

Я понимал, что мои действия опрометчивы и нецелесообразны и корил себя за эту ненужную упёртость, но ничего не мог с собой поделать. У меня буквально было раздвоение личности. Одна, разумная, половина кричала, что надо быть покладистым и ждать момента для побега. А другая — буквально рвала и метала, вопя во весь голос, что надо посылать всех гадов налево и направо и всегда идти им наперекор.

И, нужно признаться, что мне было очень тяжело совладать с собой и обуздать ту праведную ярость, с которой я ненавидел врага. Солдаты привычными движениями схватили меня за руки и затащили внутрь «Юнкерса».

Самолёт оказался транспортником, никаких комфортных кресел там не было — обстановка была довольно примитивная и без излишеств. Чем-то данный самолёт по своему убранству напоминал кузов военного грузовика, что перевозит личный состав. По краям такие же деревянные доски, служащие лавками, а посередине пустота. В передней части самолёта была кабина пилотов, отделённая от «салона» брезентовой шторкой, а в хвосте находилась перегородка с дверью.

«Вероятно, там находится туалет», — предположил я.

Меня посадили посреди корпуса на одну из лавок, по краям сели два моих дюжих охранника. Напротив же уселся Фишер. Полковник с адъютантом расположились вдали от нас, ближе к кабине пилотов.

Пилот, стоявший у двери, убрал внутрь фюзеляжа лестницу, закрыл дверь, подойдя к полковнику, получил очередной приказ и скрылся за шторкой пилотской кабины. Через полминуты двигатели «Юнкерса» заработали громче, самолет дрогнул, тронувшись с места, и начал разбег, с каждым мгновением набирая всё большую и большую скорость, судя по придавливающей меня к лавке перегрузке, а уже через несколько секунд железная машина оторвалась от земли.

С момента моего попадания в это время я не имел возможности полетать на самолёте, поэтому сейчас можно было с уверенностью сказать, что это был мой первый полёт. Однако никаких интересных впечатлений я, разумеется, получить не мог.Всё тело болело, раны ныли, голова буквально раскалывалась, и очень хотелось спать. В данной ситуации, когда сил у меня не было, я был скован наручниками за спиной, а противник был настороже, ни о каком побеге речи идти не могло. А потому, исходя из сложившейся обстановки, я принял единственно верное решение — забыться сном. Закрыл глаза и мгновенно вырубился.

Через какое-то время проснулся от ощущения, что мы взлетаем. Открыл глаза и недоумённо посмотрел по сторонам.

«Ничего себе! Это что, меня глючить, что ль, стало⁈ А что случилось-то? Мы ж уже взлетали?», — напрягся я.

Но, посмотрев на спокойно сидящих по бокам охранников и остальных находящихся на борту фашистов, понял, что они к этому относятся вполне спокойно. Все сидели с закрытыми глазами и, вероятно, тоже дремали. Я хотел было постараться проанализировать случившееся, но не смог это сделать, потому что навалившаяся свинцовая усталость вновь увела меня в мир сновидений без снов.

Проснулся от того, что самолёт довольно существенно тряхнуло. На этот раз никто никуда не взлетал, вероятно, мы просто попали в турбулентность. Сидевший напротив меня Фишер никак не отреагировал на это происшествие, продолжив отдыхать с закрытыми глазами. Охранники же, что находились рядом, не спали. И как только заметили, что я проснулся, тут же повернулись ко мне.

— Не прилетели ещё? — Поинтересовался я, перейдя на немецкий, и, от души зевнув, вновь закрыл глаза, тем самым показывая им, что продолжаю дремать.

Но на этот раз я спать не собирался, а через чуть прикрытые веки стал наблюдать за окружающей нас обстановкой. С охранниками было ясно — они бдели, а вот дядя со своим племянником о чём-то негромко разговаривали. Причём полковник отчего-то ёрзал на месте, постоянно посматривая на часы.

Через какое-то время он поднялся и направился через весь корпус, пройдя мимо нас, в сторону хвоста.

Я сразу же понял, что это мой шанс.

Как только дверь за немецким офицером закрылась, я охнул, поморщился и вскрикнул, сгибаясь:

— А! Живот скрутило. Ведите в туалет! Быстрее!

Сидящий напротив Клаус Фишер приоткрыл один глаз и посмотрел на охрану.

— Там господин полковник, — отрапортовал тот, что сидел справа от меня.

Я же продолжил игру:

— Ведите в туалет, говорю! Да быстрее вы, олухи! Шевелитесь! Шнель! А то сейчас плохо дело кончится!

— Там занято! Терпи, — буркнул тот, который когда-то носил фамилию Зорькин.

— Да не могу я терпеть! Как ты не понимаешь⁈ Мне срочно надо!

Я вновь согнулся, показывая, что мне очень плохо.

— Может, пусть в ведро сходит, раз так надо? — предложил охранник, что был слева.

— Или пусть в штаны наложит, — хохотнул тот, что справа.

Их командир покачал головой.

— Нет. Вонять же будет. Нас на аэродроме командование встречать приедет. Как мы такого несвежего пленника представим⁈ Всё испортим! — он замахнулся в мою сторону. — Вечно всё с тобой, Забабашкин, не так, как у нормальных людей. Неправильный ты какой-то!

На это я внимания обращать не собирался, а продолжил играть спектакль, стараясь накалить обстановку:

— Ой, мамочки! Давайте решайте быстрее! Иначе всё! Alarm! Alarm!

Фишер вскочил, подошёл к кабине пилота и скрылся за шторкой. Однако через пару секунд он вышел оттуда с ведром в руках.

Кинул его мне и сказал:

— На! Только в штаны не наделай.

Ведро укатилось под лавку. Я, не переставая корчиться, встал, но по понятным причинам, из-за того, что руки были за спиной, поднять ведро не мог.

Продолжил спектакль.

— Ставьте ведро! И штаны снимите! Да «шнеля» же, вам говорят!

Немцы недовольно переглянулись. Нельзя было давать им возможность соображать, а потому продолжил, морщась, орать.

— На колени и мне штаны снимайте, говорю! А пока я дело буду делать, бумагу ищите. Вам потом ещё меня вытирать придётся.

Немцы, как по команде, поморщились.

— Пусть сам снимает, — предложил один из охранников.

— Я тоже не хочу ему зад подтирать, — согласился с ним второй.

Решение было за Фишером. Он задумался.

Я вновь хотел было продолжить орать, но мне на помощь пришёл один из охранников, сказав:

— Да куда он тут от нас сбежать-то сможет, герр лейтенант⁈ Мы же в воздухе!

И это решило дело.

Фашистский диверсант подошёл ко мне, расстегнул наручники и предупредил:

— Без глупостей, Забабашкин. Если что, мы стреляем.

Он кивнул охранникам и один из них поправил висевший на груди МП-40.

— Да какие там глупости, — крикнул я, схватил ведро и тут же сел на него.

— Штаны сними! — хором закричали мне все трое, засмеявшись.

— Ах да! — воскликнул я, играя дурачка.

Вскочил на ноги, но штаны снимать не стал. А вместо этого, схватив ведро, побежал к хвосту самолёта.

Те опешили и не сразу поняли, что происходит. А когда я ударом ноги выбил дверь в туалет, кажется, поняли, но было уже поздно.

— Куда⁈ Стоять! Стрелять буду! — закричали они, бросившись за мной.

А я в это время уже вырубил полковника, что стоял в туалете у зеркала, ударом ведра по голове. Полковник, ведро, и я тут же упали на пол.

Фишер, приблизившись, стал отдавать на русском языке две противоположные по смыслу команды: «Убью гада!» и «Не стрелять, живым брать!», но на тот момент я уже давно вытащил из кобуры валяющегося под ногами немецкого офицера его пистолет.

«Вальтер» лёг в руку, как родной, и зачистка транспортного средства от всякой нечисти незамедлительно началась.

Началась и практически сразу же закончилась.

Два охранника и псевдо-Зорькин, получив каждый по пуле в глазницы, уже мёртвыми рухнули на пол. А через мгновение к ним присоединился племянник-адъютант полковника, что сидел в противоположной части корпуса возле кабины пилотов.