Мэри Лонгшир - дочь магната. - Эва Гринерс
Шофёр помог мне спуститься. Холодный ночной воздух сразу пробрался под воротник, заставив вздрогнуть. Пальцы в перчатках заныли - не от холода даже, а от усталости. Внутри было ощущение, будто меня выжали, как резиновую грелку и забыли наполнить обратно.
Бернс ждал в холле.
Он стоял прямо, как всегда, в безупречно сидящем чёрном костюме. Свет от бра золотил его седые виски мягко, почти бережно. Он не сделал шага навстречу, просто склонил голову. Этот жест был настолько точным, настолько выверенным, что в нём не было ни капли формальности.
- Мне очень жаль, леди Мэри, - сказал он наконец.
Голос был спокойным, но я уловила в нём ту самую нотку, которую слышат только те, кто давно привык к чужим бедам и знает, как не разрушить человека лишним словом.
- Мне тоже, Бернс, - ответила я.
И вдруг поняла, что говорю это не из вежливости. Не потому что «так принято». А потому что действительно жаль - не только лорда, но и этот дом, и детей, и даже саму себя, оказавшуюся в центре жизни, которую не выбирала.
Бернс принял у меня плащ. Он был тяжелым от ночной сырости, пах дорогой, бензином и холодным ветром.
Я поднялась в спальню, просто уже с ног валилась - больше сил ни на что бы не хватило. Только раздеться и рухнуть в постель.
Сон пришёл не сразу и не целиком. Он рвался, ломался, прерывался. Я то проваливалась в мутную темноту, то резко открывала глаза, ловя себя на мысли, что забыла что-то важное. В такие моменты сердце начинало биться быстрее, а потом снова замедлялось, будто решало: стоит ли вообще продолжать.
Проснулась я ещё до рассвета. Где-то скрипнула половица, едва слышно звякнули часы. Я накинула халат - плотный, закрытый, шерстяной, он приятно грел плечи – и спустилась вниз.
Бернс был уже в гостиной. Как будто не спал вовсе, не ложился, а ждал меня здесь, зная, что понадобится в любую минуту.
На столике стоял поднос с чаем. Фарфор был приятно тёплым, когда я взяла чашку в руки. Запах чая - крепкого, с лёгкой терпкостью - оказался первым по-настоящему успокаивающим ощущением за последние часы.
- Я подумала... - сказала я после паузы. - Я никогда не занималась похоронами.
Нужно вызвать Сент-Джона как можно скорее.
Я сказала это спокойно, но внутри ощутила странное сопротивление – будто признавалась самой себе в том, что есть области жизни, где мой опыт, мой прежний «дизель», бессилен.
Бернс кивнул.
- Я знаю, леди Мэри. И взял на себя смелость распорядиться. За ним уже послали.
Я кивнула. И на этот раз не просто формально - с облегчением.
- Спасибо большое, Бэрнс. Что бы я без вас делала.
Скоро начали спускаться дети.
Я услышала их шаги заранее - неуверенные, осторожные, будто они проверяли, не изменился ли мир ещё сильнее за ночь.
Фредерика вошла первой. Она старалась держаться прямо, но губы у неё дрожали.
Стоило мне раскрыть руки, как она сделала шаг вперёд и уткнулась мне в плечо. Я почувствовала, как она сдерживает рыдания, как напрягается всем телом, будто боится рассыпаться на части.
- Мэри... Как хорошо, что ты вернулась... Папа, он...
Грота подошла следом. Она ничего не сказала - просто взяла меня за руку. Ладошка у неё была тёплая, сухая. В её взгляде не было слёз, только сосредоточенность и внимательное, почти взрослое понимание происходящего.
Фред замешкался на секунду за спинами сестёр, потом выпрямился.
- Мэри... - сказал он и сглотнул. - Ты только скажи. Я помогу тебе. Я буду заниматься делами с тобой. Я же наследник папы.
Он говорил слишком быстро, стараясь не дать голосу сорваться. Но тот всё равно дрогнул. Он всхлипнул, сердито вытер глаза рукавом и тут же смутился, будто стыдился своей слабости.
Я обняла их всех сразу, как могла - неловко, неуклюже, но искренне.
- Я свами, - сказала я. - Я вас не оставлю. Да, так бывает. Это больно. Очень. Но мы справимся. Вместе.
Завтрак прошёл тихо.
Белая скатерть была выглажена безупречно, и в этом было что-то неуместное -слишком правильное на фоне происходящего. Яйца в фарфоровых подставках, серебряные ложки и вилки, льняные салфетки с кружевом - всё это вносило непонятный диссонанс.
Фредерика аккуратно разбивала скорлупу, стараясь не смотреть по сторонам. Грэта ела медленно, словно каждое движение требовало усилия. Фред почти не притронулся к еде.
Я намеренно говорила о пустяках: о погоде, о том, что после завтрака можно выйти в сад подышать, о том, что происходило на верфи и как орут чайки, когда дерутся за рыбу. Я видела, что они слушают вполуха, но всё же цепляются за эти слова – как за верёвку, ведущую к чему-то нормальному, отвлекающему от страшных мыслей.
Когда дети ушли к себе после завтрака, дом снова наполнился делами.
Мы с Бернсом разбирали почту Телеграммы, письма, уведомления. Бумага шуршала, буквы мелькали и расплывались перед глазами. Некоторые письма были напыщенными, другие - пугающе деловыми.
- Мне нужен Сент-Джон, - сказала я, откладывая очередной конверт. - И, пожалуй, временный секретарь.
В этот момент дверь приоткрылась.
- Мори... - это была Грэта - скорее всего она поджидала под дверью. - Я могу помочь. Правда, мне хочется что-то сделать.
Я посмотрела на неё внимательно, думая “а почему бы и нет”
- Хорошо, - сказала я. - Тогда смотри: вот эту гору писем и телеграмм нужно разобрать. На деловые и частные. И желательно составить список, кому нужно ответить из тех, кого ты... кого мы знаем - семья, друзья. Сможешь? Объяснить -как?
Девочка замотала головой:
- Не нужно, я понимаю. Я смогу.
И углубилась в разбор.
Я чуточку выдохнула, Бернс тоже. Он поспешил к своим делам. В общем, Грета нас здорово выручила.
Чуть позже позвонил Джон Блант. Слышимость была ужасная, но я так рада была его слышать. Прямо почувствовала запах верфи - свежий и масляный одновременно.
- Решил вам сообщить, что работы начались, леди Мэри. График соблюдается.
Поставки всё ещё идут. Чтобы не переживали вы.
Я слушала его, улыбаясь. Представила, как
