Закулисье - Sleepy Xoma

исчерпав запас аргументов, главный в троице, влепил пищащему, точно оперный кастрат трусу, увесистый подзатыльник, пнул древесный ствол, в неурочный час оказавшийся под ногой, и побрёл вперёд, не оборачиваясь и не произнося боле ни слова.

Трус, жалобно скуля, побежал - как и должно ничтожным - пресмыкаться перед сильным, третий, горестно вздохнув, двинулся следом.

И это изрядно позабавило его. Ибо тот, кто читал в душах низших, кто прозревал самую суть их сокровенных чаяний и тревог, прекрасно знал, отчего первый из трёх вымещает злость на нерадивом прихлебателе. Ибо сердцем его завладел страх, столь часто лишающий ничтожных разума, торящий прямую тропу к погибели.

Страх стал той путеводной ниточкой, что обернулась цепями, опутавшими первого из трёх по рукам и ногам и приведшими его в объятия судьбы.

Он помнил нескладного мальчишку, отчаянно трясущегося за миг, что низшие именуют жизнью, заблудившегося в Запретном лесу – месте, где некогда обитал могущественный дух, чья сладкая агония даже сегодня вызывала радостную улыбку на устах, и нашедшем заброшенное убежище.

Мальчишка вышел из леса, сам, как он думал, но лес поселился в его сердце, пустил корни, дожидаясь своего часа. И когда исполнился срок, в голове раздался зов, влекущий ничтожного, точно мотылька, к пламени познания и принятия неизбежного.

Жажда продлить отмеренный срок заставляла смертных по крупицам собирать часы, дни и годы, которые сыпались меж их пальцев песком времени, неумолимые, безжалостные, неостановимые, а страх заглушал глас разума.

Всегда и везде.

А потому, когда трубный рёв первого звонка возвестил о близящемся начале представления, жажда спасти шкуру привела червя, возмечтавшего об уделе титана, обратно. Тот грезил о величии и славе, о богатстве и достатке, вот только он не знал, сколь опасны грёзы и как далеко тянется их власть. И потому пришёл. Не мог не прийти. А вместе с собой взял боящегося даже собственной тени, слабого и жестокого в своей слабости труса, и верного, исполнительного, тупого, но покорного, жаждущего жить чужим умом и чужой целью здоровяка. Большой клоп и клоп поменьше, достойные спутники для червя.

Теперь они прорывались через зелёное марево, отбиваясь от лап-ветвей и поглядывая наверх, туда, где сквозь листву нет-нет да и мелькал солнечный луч, подобный острому копью жизни, разгоняющий мрачный сумрак леса. И каждый – каждый! – источал такой приятный, такой сладкий, такой нежный аромат страха! Он истосковался по нему, блуждая в хрустальном лабиринте былого, и теперь смаковал, не в силах сдержать радость.

Трое смертных боялись, и страх этот был в них и вовне их, и он был ими.

Понять этих существ сумела бы даже гусеница, от которой те не особо и отличались. Угли старой вражды с каждым годом тлели всё сильнее, рассыпая по сторонам искры ненависти. Ретивые глупцы уже накидали растопку кругом кострища. Ждать второго и третьего звонка осталось недолго, вот-вот кто-нибудь поднесёт кресало, что даст жизнь порождению первородной стихии.

Война, разразившись во всём своём огненном великолепии, окрасит алым рубежные земли, и эти глупцы не желали оставаться среди достойных, когда басовито и раскатисто заговорят орудия, когда пулемёты зло запоют песнь смерти, когда боевые маги обрушат на гордые выи несгибаемых мужей лёд и пламень.

Они избрали юдоль трусов, решившись на побег и забыв, что тот, кто помчался прочь единожды, обречён нестись сломя голову до конца дней своих.

Мерно покачивались молчаливые ветви деревьев, узревших гибель старого мира в очистительном пламени Последней войны, тихо шелестели листья, точно зовущие вперёд, к откровению, истине, судьбе. В этой вечерней тиши, торжественно мрачной и невыносимо прекрасной, слышался неумолимый и непреложный голос неизбежности, зовущей вперёд, до самого конца.

Глупцы шли, и шли, и шли, изредка бросая ничего не значащие фразы, режущие тонкий слух ценителя своим убожеством и примитивностью. До цели путешествия они добрались уже в глубокой тьме, разгоняемой лишь факелами.

Поросший густой травой и невысокими кустами холм, окружённый соснами-великанами, не изменился с того дня, как мальчик забрёл в сердце чащи. Толстые металлические ворота, наполовину заваленные землёй, вросшей в них, да небольшой служебный вход сбоку, засыпанный, забытый, затерянный в широкой реке времени.

И снова трус посмел осквернить тишину своим отвратным языком, а командир, не способный даже приструнить одного единственного слугу, вместо ответа вытянул вперёд ладонь и зажёг на ней небольшой огонёк, разбрасывающий яркие, истончающиеся, сгорающие в полёте искры. И столь смехотворна была сия магия, что больше она походила на осквернение грязными руками священной божественной силы. Оскорбительно и жалко.

Впрочем, эта убогая демонстрация убедила глупца и сомнение на его дебелом лице уступило место радости, губы разошлись в улыбке, приоткрывая щель, заполненную неровными жёлтыми зубами.

Тупой, но исполнительный здоровяк тем временем споро нарубил сушняка и подготовил кострище, а после они утолили голод и выбрали первого дежурного – им стал командир троицы.

Тот, чуть отойдя от огня замер, а слуги завернулись в одеяла и засопели.

Он ждал именно этого. Момента, когда насекомые сядут в утлый челн грёз и понесутся навстречу буре. Старший в троице ещё бодрился, ходил из стороны в сторону, поглаживая рукоять револьвера, отполированную годами службы, но и его время пришло.

Низший резко остановился и осел на землю подле костра, не в силах осознать и справиться с навалившейся на него дремотой.

Те, кому уготовано служить реквизитом, не суждено прикоснуться к закулисью, но он в милости своей дарует им прощальную грёзу. Оценят ли примитивные умы?

Вряд ли.

Не беда.

Пусть спят и грезят свою смерть…

Лес исчез, скрылся в темноте, потух костёр. Главный из троих резким окриком пробудил слуг, и они вскочили, схватившись за убогое