Джони, о-е! Или назад в СССР - 2 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

— Кстати о гипсе… Сейчас я тебе что-нибудь типа шины организую.

Открыв «кладовку» под сценой, я нашёл там картонную коробку в которой лежала ионика и отрезал ножом кусок. Согнув гофрированный картон в виде трубки, наложил его Семёнычу на руку и забинтовал.

— Ловко! Я бы и не допетрил! Молодец! Эх… Болит, зараза! Жаль мы всю водку с Петровичем выпили, — вздохнул парашютист-неудачник.

Я хмыкнул.

Водка, допустим, у меня есть, но ты уверен, что завтра в травмпункте тебя нормально примут с таким свежим выхлопом.

— Херня! — махнул Семёныч рукой, скажу, не стал тревожить ночью и дома боль снимал. Рука сломана — факт. Куда им деваться? Доставай заначку, Женёк! Болит всё, терпежу нет!

Поднявшись на сцену и нырнув в «закрома», достал поллитровку и отдал её, поднявшемуся на подиум Семёнычу.

— Закуски нет, — огорчился я.

— Ничего, мы водичкой запьём. Сгоняй⁈

Я сгонял к умывальникам и набрал в опустевший электрический чайник воды из под крана. Принёс Семёнычу, тот дёрнул пробку за козырёк, вскрыл бутылку и прямо из горла её ополовинил.

— Ты тоже ловкач! — покрутил я головой. — Я бы так не смог…

Семёныч закашлялся от смеха.

— Ну, ты, бл, Женёк! Смерти моей хочешь? Не смог бы он! Кхэ-кхэ-кхэ! Какие твои годы? Подрастёшь — научу, дай Бог мне дожить! Хороший ты пацан, Женёк! Жаль мне старуха детишек не дала и сама, зараза, рано ушла. А мне тяжко одному, Женька! Ох, как тяжко! Особенно теперь! Ложишься спать и не знаешь… Кхэ-кхэ-кхэ!

— Не дрейфь, Семёныч. К нам приходи! Мамка хорошо о тебе отзывается. Не нарадуется на лоджию, что вы с Петровичем соорудили. Приходи! Можешь и у меня ночевать! Мамка не против! Я спрашивал, чесслово!

— Иди ты! Правда, что ли⁈

— Не вру, Семёныч. Мне кажется даже, что ты ей нравишься.

— Тьфу на тебя, Женька! Охренел, что ли! Женить меня хочешь⁈ Кхе-кхе-кхе!

Я подошёл и стукнул его в спину.

— У, бля! Ты что⁈ Больно. Чуть душу не выбил! Ни чего себе ударчик у тебя!

— Не будешь плеваться на меня!

— Да, когда, же я в тебя плюнул? — удивился старик.

— «Тьфу на тебя» ты сказал?

— А-а-а… Ты это? Кхе-кхе-кхе… На базаре поймал?

— А то? Спать будем? Ложись на раскладушку!

— Зачем? С неё вставать легче.

— С раскладушки? Шутишь? Не-е-е… Какой мне сейчас сон лёжа? Сяду у стеночки… Подремлю… Только свет погаси…

Я погасил свет, и мы продолжили коротать ночь.

Утром Семёныч уехал на «Буханке», увезшей не только его, но и костюмы зверей и «Акаи»: пару дек и пару усилителей. А я, сидя дома, задумался о том, что надо на квартиру ставить сигнализацию прямо уже сейчас. Телефон обещали подключить пятого января, на пятое мы вызвали и техников вневедомственной охраны. Но до пятого нашу квартиру могли «выставить» в любой момент. Придётся дома сидеть. ТО никто на районе не знал, что у меня полная квартира японской аппаратуры, теперь знают все, и не только в нашем районе, но, наверное, и «высоко в горах».

— Надо мастерскую делать где-то поближе к центру, — подумал я и крикнул. — Мам!

Мать появилась, как Сивка Бурка Вещья Каурка. Мне даже стало стыдно. Но я устал за эту ночь и, честно говоря, сидел и не мог подняться с дивана. Мать знала о наших с Семёнычем ночных приключениях и только-только успокоилась, а то всё порывалась бежать звонить в милицию. Знала, что я уставший, потому и откликнулась.

— Что, сынок?

— Слыш, мам, а что ты думаешь, если я на время каникул перееду к Семёнычу. Ты видишь, у него правая рука совсем никудышная, а левая вверх не поднимается. Как он сам управится?

Мать посмотрела на меня очень внимательно и как-то напряжённо.

— Хотела поговорить с тобой позже, но как видно, придётся сейчас. Ты как к Евгению Семёнычу относишься?

У меня ёкнуло сердце.

— Нормально отношусь. А что?

— Ну, как?

— Да, ты что, мам⁈ Нормально, говорю. Друг он мне настоящий…

Мать странно улыбнулась.

— Это хорошо… Мы, понимаешь, с Евгением Семёнычем тоже, э-э-э, подружились. Поэтому пусть он кнам приезжает и живёт в твоей комнате. Всё равно… Э-э-э… Вы… Э-э-э…

Мать покраснела.

— Понимаешь, мам, — я поморщился, не зная, как ей сказать, то, что хотел, а она вдруг замахала на мня руками и чуть не заплакала.

— Ты, что? Успокойся! Я хотел сказать, что тогда будет лучше, если Семёныч тут поживёт в моей комнате, а я у него. Не хочу я, чтобы сюда музыку возили. Не квартира, а магазин какой-то…

А ты поухаживаешь за ним. Он хороший. А я и сам справлюсь. Ты же знаешь. Я себе и борщ сварю, и кашу, и картошку пожарю. Тебе за одним мужиком легче будет ухаживать. А ему помочь надо. Он же меня защищать бросился. Думал, что меня там убивают.

Семёныч, действительно, когда очнулся и нащупал пустую раскладушку, подумал, что меня украли или ещё чего хуже. Вот и кинулся спасать. Я Мишку кинулся спасать и чуть не утонул, он меня и чуть не убился… Тенденция, однако… Да-а-а…

— Но как же? Что соседи подумают? — растерялась мать. — Чужой мужик в доме?

Я устало вздохнул.

— Пусть завидуют молча. И… Ты же сама предложила…

— То с тобой, а то без тебя… Скажи — родственник он.

Мать налилась пунцовой краской.

— Не-е-е… Так нельзя…

— Ты, главное, не оправдывайся. Спросят, улыбайся. Говори, что мой знакомый.

— Да, не-е-е… Так тоже нельзя!

— Что ж такое⁈ Ты, мам, определись тогда сама! Я, короче, сегодня вечером переезжаю. Передам твоё предложение Евгению Семёнычу. Сами решайте, как жить будете. Врозь или вместе.

Мать посмотрела на меня непонимающим взглядом.

— Я не понимаю тебя.

— Мамулечка, давай я посплю?

— Спи, мой хороший, — сказала мама ласково.

Я завалился на подушку, и тут же уснул. Вечером я переехал к Семёнычу, который, откровенно говоря, меня не ждал и находился в слегка «изменённом состоянии».

— О, Женёк! В гости зашёл. А у меня и пожрать нечего. Не держат, бля, руки. Колбаски, хлебушка и маслица взял и всё. А с правой рукой хотели в больничку положить, да я отказался. Вон… Гипс наложили. И это… Тебя похвалили. И кто это вам, говорят, такую шину замечательную наложил. Даже гипс накладывать не надо. Женёк, говорю, мой. Дружок закадычный. А он, — хорошие у вас друзья, говорит. С такими и в разведку не страшно пойти. Представляешь, Женёк⁈ Это он про тебя!

— Нормально, Семёныч. Я тебе продуктов принёс.

— Продукты, это хорошо, Женька. А ты вот скажи… Ты со мной в разведку бы пошёл?

Взгляд старика стал цепкий и пристальный, пьяная муть вдруг рассеялась и глаза прояснились.

— Ты, Семёныч, для меня друг, товарищ и командир. И с тобой я бы в разведку пошел, если бы ты меня позвал.

Семёныч улыбнулся.

— Правильно сказал, Женёк. Ты продукты, какие принёс? Я, бля, не в кондиции.

— Отдыхай-отдыхай… Сам справлюсь.

Нажарил картошки в кожуре и ромбиками. Так она меньше слипается, и чистить не надо. Напёк целую гору оладушек на кефире, заварил крепкий чай. У Семёныча в заварнике стоял плесневелый. Поставил вариться бульон на хорошем куске говядины и свиной «сахарной» голяшке легко поместившиеся в огромной алюминиевой кастрюле.

Сегодня ко мне зашла не Валентина, а Водитель «Буханки», который кроме деталей доставил мне ещё несколько коробок с аппаратурой, которые я попросил перевезти к Семёнычу вместе со мной. Сразу гарантировал ему пятёрку, и он согласился.

Вместе с бракованными «Акаями» мне привезли и коробку, на которую водитель указал пальцем сказал: «Подарок Ирины Григорьевны». Эту коробочку с надписью «Technics SL-1200» опечатанную «простым» советским очень, блять, липким скотчем, я первую и вскрыл. В коробочке лежала записка, в которой Ирина Григорьевна поздравляла меня с новым годом и сообщала, что такие подарки лучше дарить до праздника, а не во время, или, тем более после оного. В конце стояла приписка: «Естественно, он рабочий. Ирина Григорьевна».

Я стоял и смотрел на настоящую «живую» легенду проигрывателей грампластинок и в душе у меня ничего не трепетало. А в той жизни — трепетало.