Одиночка. Том 3 - Дмитрий Лим
— Я знал семью, — сухо ответил я. — Так сказать, один из наследников — мой хороший приятель, который озабочен тем, что происходит в семье. Но не хочет принимать в разборках никакого участия.
— Забавно, — улыбнулся Крог. — Говорить о себе в третьем лице…
Хм, неужели понял? Или что-то нарыл про меня?
— Что вы имеете ввиду?
— А то, — Крог опять потянулся к пачке в кармане, — что я искренне рад познакомиться с вами, Александр. Понимаю, почему вы пытаетесь скрыть настоящую личность, и заверяю вас: я — могила. Никто из ваших близких родственников мне не симпатизирует. Надеялся, что вы сами назовётесь. Но, видимо, не видите во мне друга.
— А должен видеть⁈
Крог затянулся, и кончик сигареты вспыхнул в темноте, как крошечный маячок.
— Должен? Нет. Но было бы разумно. Потому что сейчас сгорело ещё два особняка, принадлежащих Громовым. В Гатчине, под Санкт-Петербургом, и в Барнауле. Выгорели дотла с той же неестественной интенсивностью. А полчаса назад была попытка поджога в Петрозаводске. Её удалось предотвратить. Территорию отбили местные — клан из Карелии. Довольно жёстко, я слышал.
Карелия. В уме мгновенно щёлкнуло: Алина. Моя двоюродная сестра, которая ушла туда, понимая, что работать на семью она не хочет.
«Чёрт… Кто-то методично, дерзко и с пугающей скоростью бьёт по активам семьи. По всем фронтам. Это была не точечная месть Савелию. Это была зачистка».
— Кто? — спросил я одним выдохом, отбросив все уловки. Голос прозвучал чужим, сдавленным.
— Если бы я знал, я бы уже не разговаривал с вами, а решал вопрос иначе, — холодно констатировал Крог. — Но логика подсказывает: это кто-то, кому ваш дядя, судя по всему, всё-таки выживший и раздобывший капитал, перешёл дорогу.
«Хм, он в курсе семейных событий? Интересно…»
— … причём так основательно, что в ответ решили не просто убрать его, а стереть с лица земли всё, что связано с его родом. Послание предельно ясное: даже память о вас будет уничтожена. Это не война кланов в привычном смысле. Это демонстрация силы нового игрока, который не признаёт старых правил и границ.
Он отшвырнул окурок, и тот, описав искрящуюся дугу, исчез в темноте. Я молчал, пытаясь уложить в голове масштаб происходящего.
Савелий, конечно, полез куда-то не в свои дела. Но даже он, со всей своей жадностью, не мог спровоцировать такую бурю в одиночку. Значит, он наткнулся на что-то огромное. Или присвоил это?
— Что он мог найти? — пробормотал я скорее для себя. — Деньги? Артефакт? Долговую расписку с печатью самого дьявола?
— Не знаю, — Крог повернулся ко мне, и теперь в его взгляде читалась не подозрительность, а трезвый, расчётливый интерес. — Ваши зоны в безопасности, пока в Новгороде ещё остались друзья семьи. Что происходит в других уголках нашей страны не знаю, но более чем уверен: когда вы решитесь открыться миру, громко заявить о том, что вы вернулись, вам придётся воевать с другими семьями. Поэтому мой дружеский совет: разберитесь не только с Савелием, но в первую очередь — с его врагами. Потому что когда они задавят этого алчного, не постесняюсь этого слова, ублюдка, вам придётся потеть куда больше, чем если вы разберетесь с врагами сейчас.
Евгений Васильевич Романов. Охотник С-ранга.
Евгений Васильевич рвал и метал в своем кабинете, словно сам был одним из тех монстров, которых его род привык разрывать в разломах. Массивный стол из тёмного дуба, усеянный картами Новгорода и стопками отчётов, треснул, когда кулак Евгения врезался в его поверхность.
Вены на его лбу вздулись, как корни древнего дуба, а глаза, обычно холодные и расчётливые, пылали яростью, способной спалить дотла весь Великий Новгород.
— Кто посмел⁈ Кто, чёрт возьми, посмел тронуть мою дочь⁈ — ревел он, хватая со стены церемониальный клинок из эпохи, когда только появились разломы.
В кабинете, помимо разбушевавшегося Романовa, присутствовал только начальник службы безопасности. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за вспышками гнева Евгения с профессиональным спокойствием, хотя в глубине серых глаз мелькала тень сочувствия.
Начальник СБ оторвался от окна, когда рёв Евгения Васильевича начал стихать, переходя в тяжёлое прерывистое дыхание. Он сделал шаг вперёд, стараясь не смотреть на обломки стола, которые теперь валялись на ковре, усеянном осколками стекла и разлетевшимися бумагами. Сбшник был одним из немногих, кто мог оставаться в кабинете Романовых во время таких вспышек. Не потому, что был бесстрашен, а потому что знал: гнев хозяина дома был как буря, неизбежная и быстро проходящая, если дать ей выплеснуться.
— Евгений Васильевич, — произнёс Василий Петрович ровным голосом, в котором сквозила привычная твёрдость, — ситуация тяжёлая, но паника нам не поможет. Мы проверили все камеры в ТРЦ. Никаких прямых улик. Только размытая, неразборчивая запись с одной из уличных камер: силуэт, тень, ничего конкретного. А внутренние камеры… они вели себя странно. Работали, мигали индикаторы, но записи — пустышки. Как будто кто-то стёр их на лету или подменил.
Евгений замер, всё ещё сжимая рукоять церемониального клинка так, что костяшки пальцев побелели. Начальник сделал паузу, давая боссу осмыслить слова, и продолжил, понижая голос:
— И вот ещё. Мы попытались отследить номер, с которого пришло сообщение. Ничего. Он одноразовый. Сообщение было отправлено через защищенный канал: ни IP, ни локации — чистая тень.
Евгений Васильевич медленно опустил клинок, прислонив его к стене, и рухнул в кресло, которое чудом уцелело. Его лицо, обычно суровое и непреклонное, теперь было искажено не только яростью, но и отчаянием — редким для него чувством.
Маша была его единственной дочерью, последней нитью к ушедшей жене, и мысль о том, что она в руках врагов, жгла ещё сильнее.
— Разведка, — пробормотал он, наконец, потирая виски. — Нам нужна разведка. Мои люди в Сети, в подпольных сетях — пусть роют. Кто мог это устроить? Барановы? Или эти выродки из «Теней Разлома», что маскируются под охотников?
Василий Петрович кивнул, не торопясь с ответом. Он знал, что Романов сейчас на грани, и любое слово могло либо подлить масла в огонь, либо
