Высадка. Изгои - Иван Калиничев

своей жизни, ответ прозвучал бы немедленно и однозначно: та самая лагерная стряпня. О, что там были за блюда! Какие каши! Гречневая на молоке, геркулесовая, пшеничная. И конечно же, манная со сливочным маслом и капелькой клубничного варенья. Дома у мамы манка постоянно получалась с комками, а здесь — ни единого… А котлеты! Просто пища богов! Таких котлет он никогда не ел. А пюрешка! Настоящее волшебство… Еще были сосиски с макариками. Объедение! А вот суп Луцык не любил. Да и кто из детей любит суп? На полдник обычно давали стакан кефира с булочкой или ванильным сухариком. Но особенно запомнился компот из сухофруктов. В основном из сушенных яблок, но иногда попадались и груши. После того как выпьешь компот, плоды можно было ложкой выудить из стакана и съесть, получая от процесса нереальное наслаждение… Жрать в пионерлагере хотелось все время. И главное, никто из ребят не поправлялся. Среди друзей и знакомых маленького Вити имелся лишь один толстяк: Кабан.

От этих воспоминаний у Луцыка заурчало в животе.

— Дядя Франк, принимай пополнение! — крикнул Лаптев.

— Кого там еще черти носят? — донесся сиплый голос.

— Начальство не узнаешь? Ай-яй-яй, как не стыдно!

Из-за шторки показался потный повар с обвислыми усами и красным, как помидорина, носом. Судя по морщинам, избороздившим лоб, дядя Франк был одного возраста с Лаптевым, или даже старше, но его потрясающей физической форме позавидовали бы и 20-летние. Кожаный фартук только подчеркивал достоинства фигуры высокого, мускулистого, с широкой грудью хозяина кухни.

— Сергей Леонович! Не узнал, богатым будешь! — повар и председатель обменялись рукопожатием.

— Надо бы новоприбывших покормить.

— Обед еще не готов.

— Ну поскреби по сусекам. Не мне тебя учить.

— Ладно, придумаем что-нибудь. Присаживайтесь.

Скоро на столе появилось большое блюдо с вяленым мясом и какими-то синими клубнями, напоминающими картофель, и большая краюха сероватого хлеба.

— Чем богаты, — пояснил дядя Франк, поставив на стол большой дымящийся чайник. — Столовые приборы сами возьмите на раздаче, а у меня тут забот полон рот.

— Да, ты просто Марья-искусница! — отмочил комплимент Лаптев.

— Как ты меня назвал?

— Марья-искусница. В одной русской сказке была такая героиня. На все руки мастерица.

— Женщина?

— Ну.

— А я мужик.

— Так ведь это присказка.

— Все у вас, у русских, через одно место.

Новоприбывшие уплетали еду за обе щеки, так, что за ушами трещало. Особенно пришлась по душе местная картошка, ароматная и сытная. Под мягкой кожицей обнаружилась сочная зеленая мякоть, обладающая насыщенным кисло-сладким вкусом.

— По вкусу похоже на манго, — определила Джей. — Это фрукт или овощ?

— А бес его знает, — пожал плечами Лаптев. — Растет в земле, как наша картошка. Кстати, ее здесь так и называют.

— Вкуснятина!

— В веганском сообществе это блюдо пользовалось бы огромной популярность, — подала голос Гюрза.

— Эх! — председатель мечтательно закатил глаза. — А я бы полжизни отдал за кастрюльку с нашей, русской картошкой. С солью бы ее да с постным маслицем. И вилочкой притоптать…

— Да под рюмашку! — подхватил Луцык.

— А вот это у нас не приветствуется. В Маяковке сухой закон. Хотя некоторые несознательные товарищи все-таки находятся. Нелегально гонят самогонку, понимаешь! Но мы всеми силами боремся с этим пагубным явлением.

— Как же, пробовали мы ваш само… — начал было Кабан, но, получив под столом пинок по ноге от Луцыка, оборвал себя на полуслове.

— А вообще, у нас, в Маяковке, хорошо! И главное, погода отличная! Как в Индии!

— А вы были в Индии? — спросила голос Гюрза.

— Мы же договорились на «ты»!

— Хорошо. Ты был в Индии?

— Не довелось. А вот «за речкой» бывал. Знаете, что это такое?

— Знаем, — кивнул Кабан. — Афганистан.

— Да уж, были времена… Сколько там наших ребят сгинуло, эх… — вздохнул Лаптев.

— Ты что, военный?

— Нет. Я инженер. Работал по найму.

— Сергей Леонович, — откашлялся Луцык. — Помнится, ты что-то про местный язык говорил.

— Ах, да! На Карфагене единый язык.

— Русский?

— Нет. Все, кто сюда попадают, понимают друг друга, считая при этом, что разговаривают на своем родном. Вот дядя Франк — француз. А из русских в Маяковке только я да мой старший братец, чтоб ему пусто было! А, ну еще Кац есть… Он не то чтобы русский, а… как это называется… — Лаптев судорожно защелкал пальцами, подбирая определение. — Русскоговорящий. Вот. С чтением, кстати, та же петрушка. Здесь я умею читать на любом языке.

— А как это так получается?

— Сам не знаю.

— А кто-нибудь знает?

— Кто-то, наверное, знает, но таковых я пока не встречал. Меня же, как и вас, сюда на парашюте сбросили. Был на дне рождения у братца в кабаке. Отмечали с размахом. Нажрались, что называется, до поросячьего визга, а потом вышли свежим воздухом дыхнуть — и все. Как отрезало. Провал в памяти. Очнулись уже здесь. Потом буря началась. А после бури мы контейнер нашли. Чего там только не было! Крупы, пищевые концентраты, строительные инструменты, оружие… А у вас что внутри было?

— Набор концертной аппаратуры.

— Ах, точно, Ржавый что про это говорил… Это очень интересно. А то порой в контейнерах такая хрень, откровенно говоря, приходит…

— Например?

— Один раз пришел полный контейнер долларов.

— Ого! И сколько же там было?

— Говорю же, полный контейнер.

— Наверное, несколько миллионов.

— Наверное. Но на Карфагене проку от этих миллионов никакого.

— И что вы с ними сделали?

— На растопку пустили, а покойный дядя Томаш еще долго этими долларами зад подитрал. Говорил, что всю жизнь мечтал такой трюк провернуть.

— Не к столу будет сказано, но чем вы вообще подтираетесь. Ракушками, как в «Разрушителе»?

— Что еще за «Разрушитель» такой?

— Кинобоевик.

— Интересный?

— Забавный. Так чем вы подтираетесь?

— Мхом.

— Ужас какой.

— Ничего. Вот построим коммунизм, будет у нас и туалетная бумага и прочие блага цивилизации.

— А вы тут что, коммунизм строите? — поинтересовался Кабан.

— Строим. По кирпичику. Уже двадцать с лишком лет как, — с гордостью сообщил главный по коммуне.

— И как? Успешно?

— Более-менее.

— А можно чуть подробнее о вашей коммуне? — попросил