Ненормальный практик 11 - Отшельник Извращённый

Мэй, глядя на летящее на неё тело, инстинктивно начала уворачиваться как ниндзя — смещаться вбок с разворотом плеча, как уворачиваются от удара меча. Длилось это крупицу секунды. И в эту крупицу Мэй успела сама себя остановить — ну не может обычная молодая пекинка увернуться от падающего на неё прохожего, и насильно остановила уклонение, выдавив:

— Ой.

И в этот же миг, когда принимала решение уворачиваться или нет, в эфирных каналах прошла короткая автоматическая проверка ауры падающего тела. Подобное у куноити её ранга срабатывало само, без участия сознания, как у людей рука отдёргивается от горячего. И проверка дала результат.

Неофит.

Просто слабак. Самый низший практик из всех ступеней. Эфирный канал этого паренька едва-едва пробуждён, потенциал минимальный, ничего опасного. Возможно, у него только-только в семнадцать-восемнадцать лет в первый раз в жизни нащупался слабый эфирный отклик и быть может он даже сам ещё не догадывается, что у него вообще есть способности.

И Мэй, получив результат, моментально расслабилась, не только телом, но и внутренне — не опасен, это главное. Она закрыла глаза, как будто от испуга, а юноша ударил её плечом в падении, низко, прям у колен. Мэй шлёпнулась на попу, затем и на спину у края лужи. Голова мальчишки в скольжении нырнула ей под подол домашнего синего платья.

Шлёп.

Хр-р — покатился пергамент по луже.

Дзынь — звякнули два медных вэня на брусчатке, что молодой человек зажимал в кулаке.

А из подола платья прозвучало сдавленное, удивлённое:

— Мхм?

И — тишина.

Мэй лежала на спине, худенькие ноги разведены — не широко, но достаточно, чтобы между бёдрами поместилась голова того самого юноши. Эта голова и поместилась. Подол платья накрывал его, как маленький шатёр, из-под которого торчали ноги в верёвочных тапках. Сам он упирался носом и губами КУДА-ТО ОЧЕНЬ КОНКРЕТНО — прям в льняные трусы, где проходит шов.

Мэй пискнула.

Совершенно непрофессионально! Затем ещё раз, ведь мальчишка попытался поднять голову и не смог — что-то его держало, видимо, та же ткань подола, и от этой попытки между её ног прошло действо, которого её тело ни разу в жизни ещё не ощущало. Щёки у японки тут же вспыхнули.

Юкка ВСЁ это видела. У неё самой щёки стали бордовыми. ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈ Надо продолжать наблюдение! Что бы точно понимать, что произошло!

Юноша, лёжа между ног Мэй, дёрнулся — ещё раз, ещё. Ткань зацепилась за пуговицу у воротника, и снять её через голову обратно у него не получалось. Он попробовал как таракан отползти назад, упёршись ладонями в брусчатку, но ладони соскользнули и он снова плюхнулся лицом в то самое местечко. Из-под подола раздался придушенный, очень виноватый голос:

— Пфостите. Пфостите. Пфостите. Я чичас. Я только… как-то… оно зацепилось… госпожа, пфостите, я не фпециально, я даже не вижу, куда я… пфостите!

Каждое «простите» Мэй ощущала ОЧЕНЬ хорошо. При каждом его «простите» двигались его губы, а были они там, где не должны быть губы постороннего мужчины никогда в её жизни!

— Не двигайтесь! — закусив, нижнюю губу, пискнула Мэй испуганно, — пожалуйста. Не двигайтесь! Сейчас я… сейчас я сама!

— Форошо, Форошо, не двигаюсь.

— Совсем не двигайтесь!

— Фовсем-фовсем.

— И не говорите! Прошу! Перестаньте… ах…

Тишина.

Мэй очень осторожно, всё ещё лёжа с раздвинутыми ногами, нащупала край подола. Подняла. И показался виновник! Красный как варёный рак, с одним отклеенным усом, прилипшим к щеке. Глаза зажмурены — крепко-крепко, изо всех сил, как у юнца, который только что СЛУЧАЙНО увидел та-а-ако-о-о-ое, чего видеть не имел никакого права! Ну и теперь надеется, что если зажмуриться сильно-сильно, то можно будет честно сказать «я ничего не видел».

Мэй, держа подол, смотрела на него — всего такого смущённого и через пересохшее горло напряжённо произнесла:

— Двигайтесь назад. Медленно. И не открывайте глаза.

— Не открываю, госпожа, не открываю.

Он отполз на четвереньках. Сел на брусчатку на зад. Глаза по-прежнему зажмурены. Висящий ус качнулся.

— Можно открывать?

— Можно.

Он открыл глаза и увидел Мэй, сидящую напротив него на брусчатке, со сбившейся набок накидкой, с прилипшими к щекам прядями волос, в синем платье, заляпанном с краю лужей. Подол она уже расправила. Но щёки… щёки пылали так, что у деда Лу Бо ОТРОДЯСЬ НЕ БЫЛО ПОДОБНЫХ КРАСНЫХ ПОМИДОР.

— О-о-о, госпожа, — произнёс малец жалобно, — не знаю, как я буду жить с этим… как приду домой, посмотрю на матушку и скажу «здравствуй, матушка, я сегодня упал под платье приличной женщине». Матушка меня выгонит. Выгонит! Скажет: «не сын ты мне!»! И будет права. Что ж теперь делать-то⁈ Госпожа, что мне и Вам говорить⁈ Утопите меня в этой луже! — и ударил лбом о брусчатку, поклонившись. — Молю, госпожа! Я заслужил смерти!

Мэй неотрывно смотрела на него:

«Мальчишка. Весь красный от стыда, тоже намок — вон рукав влажный после лужи. Ещё и ус отклеился. Ками, что за дурачок? Ещё и на мою голову… такой растерянный, бедняжка-неофит надо же, — думала она с лёгким превосходством, что бывает у взрослой женщины, когда та смотрит на восемнадцатилетнего мальчика. — Похоже ему сейчас стыдно больше, чем мне…»

Юноша, тем временем, вскочил, подал Мэй обе руки и помог встать. Сделал он это аккуратно, видимо приучен обращаться с дамами. Но на пекинца точно не похож, скорее всего — провинциал, небось из приличной, но обедневшей семьи, приехал в столицу искать счастья. С его же слов мать есть, а отец, может, уже умер, потому что малец слишком стесняется, будто в его воспитании не принимали участие мужчины, ни отец, ни дед, от того он столь мягок и растерян. Всё это куноити прокрутила в голове мгновенно, сделав, так сказать, первоначальный портрет неофита.

Тот отряхнул ей один рукав, затем второй. Заметил, что подол накидки задрался, отведя глаза, поправил его. За это целомудрие Мэй поставила ему ещё один маленький плюсик. После поправил ей воротник. Поклонился — раз, два, три, каждый раз глубже предыдущего.

— Госпожа, понимаю, что простить меня нельзя. Я не прошу простить. Я прошу только об одном. Позвольте мне за такую… за такую, я не подберу слов… за такую досадную, ужасную, непозволительную оплошность угостить Вас одной маленькой мисочкой риса. В любой закусочной по Вашему выбору. Я приезжий, в Пекине человек случайный, но слышал, что через два дня у Вас