Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

— Да я тебя ещё замуж выдам! За Ефрема пойдешь? Вот и приданое будет, — смеюсь я, но от денег опять отказываюсь.

Хотя, по правде сказать, у самого в остатке рубликов восемьсот всего. Но ничего — скоро подати пойдут: сотни четыре от крепостных наберётся, остальные барщину отработают. Да и свой урожай на полях, сказывают, знатный нынче уродился. Вот только сам я на тех полях ни разу не был — может, и врут подхалимы? А ну как там вместо хлеба бурьян да репей?

Прежде чем стол был готов и мы уселись за него, пришлось принять жену — надеюсь, всё же не вдову — нашего старосты.

Пришла она не одна: с ней дочка, лет двенадцати, худенькая, белокурая, и сынок лет семи — глядит настороженно, но не прячется. Старший, видно, в полях трудится, а вот с кем младшенькая?

— Так у соседей оставила. Что её нести, она всё равно ничего не расскажет, — объяснила крестьянка. Оказывается, спросил я про их младшую вслух.

Параша, жена Ивана Митрофановича, — из старородящих. Женщина ладная, хоть и измученная заботами. Ей, пожалуй, чуть за сорок, но выглядит старше лет на десять: солнце, труд и беды не щадят. А вон ведь — родила недавно ещё дочку! Сильная баба, видно, и терпеливая.

— Рассказывай всё по порядку, — велю я.

— Сбёг он, — вздохнула Параша, не глядя на меня. — Бросил нас, как есть, и сбёг.

— Так… Давно ли? И отчего, не знаешь?

— Да уж дней десять минуло, как нет его… Все деньги забрал, не пустой ушёл. А жили, ить, душа в душу… не бранила я его, не била, детишек ему родила… — тут голос её дрогнул, и она закрыв лицо платком, заплакала.

— Ну, а может для какого дела взял? — вступил в разговор Ермолай, которого я попросил присутствовать на допросе.

— Для дела? — переспросила Параша, разом перестав рыдать. — А ить мог… Мог! А я, дура, на него… Хотя нет… чего ж тайком-то? Он всегда прямо говорил, и ныне бы сказал, кабы худого не задумал. — и снова уткнула лицо в платок.

— И много денег? — окончательно взял допрос в свои руки Ермолай.

— Ой, да какое там! — глаз вдовы вильнул.

— Ну, откуда много, бедные оне, — к беседе подключилась Полина, которая, наконец, спустилась из гостевой комнаты, что на втором этаже. — Видно же — нищета!

Сказано это было с заметным городским презрением к крестьянской жизни.

— Неправда то! — вдруг выпалил пацанёнок. — Там тысяча рублёв была! Я летом папке считать помогал.

— Что болтаешь! — оборвала его мать и хлёстко ударила мальчонка по губам. — Брешет он, дитё, — торопливо добавила, глядя на меня. — Рублей двести, может, чуть поболе, откудать у нас много? На свадьбу копили — Прошка дочку за моего старшего отдаёт… Да теперь уж не знаю, отдаст ли.

Прошка, Прошка… Это мой пасечник, что ли? Тот самый, от которого я оброка ещё не видал, хоть и на оброке он числится. Точно он!

— Двести — тоже неплохо. Да и отдаст дочь пасечник, я добро дал. А тот жемчуг принял, — вспомнил я случай, что произошел в Костроме, когда моего старосту чуть не ограбили тати.

— Это да… — вздохнула Параша, успокаиваясь. — Должно сладиться. После уборки, как водится, свадебку и сыграем — авось всё по уму обернётся.

Отпускаю семейство, и наконец садимся обедать. А на столе уже разносолы всякие! Не просто свежий урожай с огорода, а целый пир на весь мир.

Уха стерляжья — наваристая, с укропом и лавровым листом. Телячья котлета натуральная — ха, будто нынче бывает иная! Соус к ней — грибной, густой, лесом пахнет. Дальше — баранина, тушёная с репой да морковью, а рядом пироги всякие: с капустой, с яйцом, с рыбой. И соления — на любой вкус, от огурца до груздя.

Матрёна подала к столу наливочку — такую даже в Москве днём с огнём не сыщешь! Да и сам стол — попробуй найди такой.

Эх, Матрёна… Вот кого, пожалуй, будет не хватать в Москве.

— А где Фрося-то? — спрашиваю я, откинувшись на спинку стула и оглядывая стол, прикидывая, чем бы ещё полирнуть такой пир. А ведь пирожки с яйцом да зелёным луком мною ещё не пробованы!

— Дома она, — отвечает Матрёна. — Уж третий день. Мать её дюже хвора. Да ить все под Богом ходим, — перекрестилась она, глядя в окно.

— То дело житейское, — соглашаюсь я.

Лежу после обеда — сытый, довольный и слегка разморённый наливкой — у себя в комнате и размышляю. Ведь со старостой, как ни крути, надо что-то делать.

Решаю: подам в розыск. Не дело, коли не просто человек пропал, а вместе с ним ещё и деньги. Да и сумма, чую, не те двести рублей, о которых вдовица лепетала, и не тысяча, как мальчишка сболтнул, а куда больше. Ведь не все деньги они считали вместе.

Хозяйство у них, конечно, крепкое, да земли, по бумагам, — кот наплакал. Не с неё кормятся, выходит. Значит, где-то ещё доход идёт. Не у меня ли, часом, ворует? Тогда тем более надо искать — и деньги, и самого беглеца. Пусть ответ даст, куда добро подевал.

Кряхтя от обжорства, собираюсь в церковь к отцу Герману. Может он владеет какой информацией? Да передать ему подарки надо… Итить-колотить, а про подарки-то я забыл!

Ну ладно, Мирону — тому, пожалуй, выпишу поменьше розог за пьянство на службе. Чем не подарок? Матрёне и вовсе дары ни к чему: как в песенке пелось — «Лучший мой подарочек — это ты!» — то есть я сам; она и без того довольна. Катьке — платочек да бусы: красоты и ума от того не прибавится, но, глядишь, усерднее служить станет.

Фросе я привёз кое-что особенное — ей отдам лично, не при людях. А отцу Герману — иконок разных накупил, да ещё пару нужных вещиц прихватил.

Иду вместе с Ермолаем — пора их с батюшкой познакомить. Пусть расскажет новому работнику, что я хозяин незлой и справедливый.

У церкви народу немного — пара бабок-нищенок, стоят у крыльца, кланяясь каждому входящему. Смотрю — Ермолай, отставник мой, во все глаза пялится на храм. Видно, не ожидал такого увидеть. Здание и впрямь красивое, хоть и деревянное. Купола свежие, золочёные, крест на главке сверкает, высокие узкие окна с резными наличниками — диво! Жаль, каменную поставить не вышло — денег, что оставил покойный дядька мой, не хватило.

Внутри пахнет благовониями и свежеструганными досками, но — ни души. Кричать в храме как-то неприлично, придётся самому искать батюшку. А может, дома он вообще? У него ж и попадья наверняка имеется… авось у них всё по расписанию — и молитвы, и зачатие.

А где псаломщик? В каждой порядочной церкви хоть старушка какая у свечного ящика сидит, да торговлю ведёт. А тут — никого. Хотя постой-ка… Ба! Да вот же он, отец Герман! Вижу в окошко — тащит во дворе бочку, литров, эдак, на двадцать. Весь в поту, ряса задралась, но сам доволен — видно, доброе дело делает.

— Дозволь помочь, батюшка, — кланяюсь я, выходя во двор. — Что там у тебя?

— Вернулся? Молодец, молодец, — отозвался отец Герман, ставя бочку на землю и переводя дух. — Да сам я, сам, кагор церковный унесу. Подальше поставишь — поближе возьмёшь, — философски изрёк он, вновь подхватывая свою ношу.

Мешать служителю церкви прятать алкоголь мы, разумеется, не стали. Батюшка крепкий, плечистый — что ему те двадцать кило? Справится и без мирской помощи.

— Уважил ты меня, ох уважил… — протянул отец Герман, разглядывая подарок с видом знатока. — Икона-то московского письма, добротно сделана, не стыдно и в приходскую опись внести, и на видное место в храме поставить.

Он осторожно провёл рукой по резной раме, кивнул одобрительно и добавил:

— И покровцы с воздухом хороши! Шитьё тонкое, нить ровная. У московских белошвеек заказывал, али сам через купца достал?

Немного про подарок, за который я отдал белошвейкам аж тридцать рублей ассигнациями. Покровцы — это два небольших квадратных платка, которыми во время литургии покрывают потир — то есть чашу с вином, и дискос — блюдо, на котором лежат частицы просфор, приготовленные к причащению. Символизируют они пелены Христовы.

Кресты на покровцах вышиты золотом, ткань — бархат да парча, галун широкий — всё как положено. Подарить храму такие — дело благочестивое. Так мне «продаваны» этих изделий в уши напели, и, вижу теперь, не соврали.