Мстислав Дерзкий часть 2 - Тимур Машуков

чисто, чтобы не испортить шкуру. Мой клинок, тот самый, что разил упырей, теперь с той же хирургической точностью снимал шкуру с лося или волка. Я складывал их в потаенном месте, а на рассвете приносил деду Захару.

Он смотрел на мою добычу, качал головой и восхищенно цокал языком.

— Чистая работа. Словно и не ножом резал. За такие шкуры перекупщики драться будут.

Он был прав. Через месяц у меня в избе, под половицей, лежала уже приличная пачка тех самых разноцветных бумажек. Я пересчитывал их иногда, ощущая их странную, условную ценность. Это была не плата за труд. Это были стрелы для новой войны. Билеты в тот мир, где прятался мой враг.

Как-то раз, пересчитывая очередную пачку «сторублевок», я поймал себя на мысли, что уже привык к их виду. К их хрусту. Даже к этому химическому запаху. Я научился различать номиналы, запомнил водяные знаки.

Положив деньги обратно под половицу, я вышел на улицу. Ночь была тихой, но ветер, мой верный союзник, принес с востока знакомую, тошнотворную нотку. Где-то снова открылся разрыв.

Я обнажил клинок. Он засветился ровным, голубоватым светом. Одна охота кормила другую. Шкуры давали бумажки. Бумажки открывали дорогу к настоящей цели.

Шагнув в зовущую темноту, я оставил позади мир людей с их паспортами и деньгами, возвращаясь в свой мир — мир тени, стали и древней мести. Сейчас он казался мне гораздо проще и честнее.

Лес был моим собором, моей крепостью, моей мастерской. Каждый шелест листвы, каждый хруст ветки под ногой, каждый запах — от сладковатого аромата гниющей клюквы до острой мускусной струи лисы — был мне знаком и ясен. Я знал его душу, а он — мою. И потому я сразу почувствовал чужеродное пятно, вонзившееся в его плоть.

Я шел по следу слабого, но назойливого выброса скверны — очередной щели, из которой сочились мертвяки. След вел на север, к глухим, заболоченным чащобам, куда даже мои охотники из Устья заглядывали редко. И вдруг привычный гул леса сменился. Птицы замолкли. Белки затаились. Воздух, всегда напоенный жизнью, застыл, тяжелый и тревожный.

И тогда я услышал голоса.

Незнакомая речь. Резкая, отрывистая, с гортанными звуками и странными акцентами. Ничего общего с певучим наречием местных или даже с грубым, но знакомым говором городских. Это был язык чужаков.

Я растворился в тени вековой ели, слился с узором коры и мха. Мои движения стали бесшумными, дыхание — медленным и глубоким, как у спящего зверя. Я пополз на звук, как ползет дым, невидимый и неосязаемый.

Они расположились на небольшой поляне у высохшего русла ручья. Их было человек десять. Не селяне, не охотники. Воины. Все одеты в темную, практичную форму без опознавательных знаков, но с качественной, матовой бронепластиной на груди и плечах. Оружие — не кустарные обрезы, которые я видел в деревне, а современные автоматы с примкнутыми магазинами, у двоих — компактные, хищного вида арбалеты со сложными прицелами. Один неторопливо чистил длинный, серый нож с длинной рукоятью — явно артефакт, напитанный силой для борьбы с духами или броней.

Но больше всего меня насторожило другое. От них тянуло эфиром. Тонким, едким запахом озона и перегретого металла, что выдает работающую магию. Среди них был хотя бы один маг. Возможно, и больше. Их ауры были приглушены, спрятаны, как и моя, но я чувствовал сдержанную мощь, готовую вырваться наружу.

Их лагерь был обустроен как временная стоянка, но расположились они с максимальным комфортом. Заметил я и ящики с каким-то оборудованием, и компактную рацию, антенну, замаскированную под сук. Это были профессионалы. Опасные.

И вот что венчало эту картину, заставляя ледяную ярость подниматься по моему позвоночнику: в стороне, у подножия огромной старой березы, сидели три девушки. Их руки были связаны за спиной, рты заклеены серебристой лентой. Одежда на них была порвана, лица испачканы землей, со следами побоев. В их широко раскрытых глазах стоял немой, животный ужас. Они были не из Устья. Чужие. Похищенные.

Гадать, кто разбил лагерь в лесу, больше не стоило, все было ясно и так — людоловы.

Старая, как мир, гнусная профессия. Но эти не были похожи на убогих работорговцев. Их оснащение, выправка, дисциплина — все говорило о серьезной организации. О заказной работе.

Я замер, вжимаясь в землю. Мой первоначальный порыв — ринуться и вырезать их всех — уступил место холодному, расчетливому анализу. Десять вооруженных до зубов бойцов, среди них маг, возможно, даже не один. Лобовая атака — безумие. Нужно было наблюдать, понять их слабые места, режим караула, вычислить, кто главный.

Я замер в своем укрытии и следил. Они говорили мало, общаясь короткими, отрывистыми фразами. Движения выверенные, экономные. Охранники по периметру сменялись без лишних слов. Маг — им оказался коренастый мужчина с бритой головой и шрамом через глаз — сидел в стороне, что-то настраивая на портативном устройстве, похожем на планшет. Его пальцы порой вспыхивали слабым синим светом.

И вот один из них, здоровенный детина с бычьей шеей и пустым взглядом, вдруг тяжело поднялся. Он что-то хрипло сказал своим, и те хмыкнули в ответ, похабно ухмыляясь. Он направился к пленницам. Девушки съежились, пытаясь отползти. Здоровяк схватил одну, самую молодую, за длинную русую косу и рывком поднял на ноги. Она забилась, издавая приглушенные, безумные от ужаса звуки под лентой.

— Тихо, сучка, — просипел он на ломаном, но понятном языке. — Прогуляемся, красавица. Разомнем косточки.

Он поволок ее от лагеря, прямо в мою сторону. Его товарищи проводили его смешком, кто-то крикнул вслед что-то непристойное. Они были уверены в себе. Полностью.

Их уверенность стала их приговором.

Людолов тащил пленницу, не глядя по сторонам, поглощенный своими грязными намерениями. Он прошел в двадцати шагах от меня, углубляясь в чащу. Я двинулся за ним, тенью, совершенно бесшумной. Моя ярость была холодной, абсолютной, сконцентрированной в точке острее любого клинка.

Наконец громила нашел подходящее место — небольшой пригорок, скрытый завесой папоротников. Он швырнул девушку на землю и стал расстегивать пояс. Пальцы чужака чуть подрагивали от возбуждения, и я буквально физически чувствовал его радость от вида беспомощной пленницы.

— Now, my pretty… — буркнул он на своем языке.

Это были его последние слова.

Я не стал использовать меч. Не стал использовать магию. Это должно было быть тихо. Мгновенно.

Словно ночной кошмар, я возник позади него. Моя левая рука закрыла ему рот, запрокидывая его голову. Правая — с длинным, отточенным охотничьим ножом, что я всегда носил за голенищем, — совершила одно быстрое, точное движение.