Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
— Топор беру с честью и благодарностью, — сказал я, глядя на Бурилома. — А железо это отдайте тому, кто первым на чужую палубу полезет.
— Кормчий… — начал Бурилом, нахмурившись.
— Послушай, Атаман. Моё место — на потеси, у руля, и там мне нужен манёвр, а не вес. Кольчуга на мне — лишние полпуда, которые свяжут руки и замедлят меня в тот самый миг, когда от скорости будет зависеть, пройдём мы мимо камня или нет. Если в меня стрела полетит — я спрячусь, я быстрый. А вот мужикам нашим грудью на чужие копья переть, и им это железо нужнее, чем мне. Как наберём с бусурманских купцов десятка три кольчуг — вот тогда и мне наденем.
Тишина повисла над берегом. Мужики переглядывались, переваривая сказанное. Лыко посмотрел на кольчугу, перевел взгляд на меня. В его глазах медленно разгоралась ужицкая сметка, которая умеет отличить глупую гордость от трезвого расчёта.
И тут из-за спин раздался раскатистый хохот Микулы.
Кузнец протолкался вперёд, утирая слёзы прокопчённым рукавом, и с размаху хлопнул Лыко по кольчужному плечу так, что здоровенный дружинник покачнулся.
— Говорил я вам, олухи стоеросовые⁈ — прогремел Микула на весь берег. — Говорил — не возьмёт! Ярик мужик с головой, он чужого во вред делу на себя не потянет! А вы мне — «возьмёт, куда денется, кто ж от кольчуги откажется»! Ну⁈ Кто мне теперь жбан браги должен⁈
Лыко крякнул и отвёл глаза, а Рубец хмыкнул, пряча усмешку в ладонь.
— Ладно, хватит зубы скалить, — Микула обернулся ко мне, и его красные от бессонницы глаза враз стали серьёзными. — Мы с Дубиной и Пахомом так и смекали, Кормчий, что ты кольчугу не возьмёшь — не тот ты человек, чтобы на себя чужую долю вешать. Поэтому вот тебе настоящая броня, та, что мы для тебя готовили.
Он махнул рукой, и из-за толпы вынырнул Пахом. Гончар нёс в руках что-то объёмистое, завёрнутое в холстину. Он расстелил свёрток прямо на песке, и я увидел доспех. Кажется, в это время его называли Куяк. Забавное название.
Плотная воловья кожа, проваренная в воске до тёмно-бурого цвета. Снаружи она была обшита стальными пластинами, чуть заходящими одна на другую, как рыбья чешуя. Разумеется бронь была обшита не полностью, а только в самых важных местах. На груди и животе. Пластины были сделаны одна к одной, и по тому, как они были подогнаны, видно было, что кузнец потратил на эту работу не один вечер, хоть и делал вид, что ему всё нипочём.
Я поднял куяк и примерил. Лёгкий — втрое легче кольчуги, которую я только что отодвинул. Плечи не давит, руки ходят свободно, корпус двигается, как без брони, и потесь в таком доспехе ворочать будет не сильно труднее, чем в обычной рубахе.
— Стрелу удержит, — сказал Микула, наблюдая, как я кручусь, проверяя посадку. — Нож тоже, если не в упор ткнут. Топором, конечно, разрубят, но от топора и кольчуга не спасёт. Зато лёгкий и на потеси мешать не будет, за это я ручаюсь.
Куяк сидел так, будто его шили прямо на мне. Как Микула умудрился с мерками угадать, ума не приложу. Хитрый прокопчённый пройдоха — он с самого начала знал, что я кольчугу не надену, и готовил настоящий подарок втихую.
Я провёл ладонью по груди, чувствуя под пальцами тепло стали, нагретой утренним солнцем. Но взгляд зацепился не только за металл. Я присмотрелся к ровным рядам туго затянутых стежков нити, которыми пластины крепились к толстой коже. Такую мелкую, нудную работу кузнец своими огромными ручищами делать не станет.
Я поднял глаза. Рядом с Микулой, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое пацанов — чумазый подмастерье самого кузнеца и вихрастый малец, что бегал в учениках у плотника Дубины. У обоих пальцы были стёрты, а на фалангах виднелись свежие порезы от суровой нити.
— Добрая работа, Микула, — сказал я громко, чтобы слышали все, а потом посмотрел прямо на пацанов. — И ваша работа добрая, парни. Сталь выковать — это полдела, а вот каждую пластину так к коже пришить, чтоб ни один удар не вырвал, да дыры ровно пробить — тут жилы вытянуть надо. Благодарю за труд. Вашими руками Кормчий цел будет.
Пацаны заалели от гордости, разом выпятили груди, а малец Дубины шмыгнул носом и солидно, по-взрослому кивнул, пряча изодранные руки за спину.
Микула спрятал довольную усмешку в прокопчённой бороде и хмыкнул:
— Ты главное, Кормчий, за борт в нём не сигай, а то мы кожу-то выбирали полегче, чтоб тебе по палубе скакать сподручнее было, но железо есть железо.
— Так для того и старались! — пробасил из-за спины Бурилом, подходя ближе. — Чтоб если наш Кормчий тонуть удумает, мы его за эти самые пластины багром со дна подцепить смогли! Не за порты же его тянуть!
Над берегом прокатился дружный хохот мужиков, и на душе стало легко и правильно. Как бывает, когда железо нашло своего хозяина, каждый на своём месте, и впереди — большая дорога.
* * *
Грузили «Навь» до полудня. Бочки с водой вкатывали по сходням и увязывали верёвками к распоркам вдоль бортов, чтобы не гуляли на волне. Мешки с сухарями и солониной укладывали отдельно, в узкое пространство между досками и днищем, переклядывая рогожей, чтобы не подмокли. Отдельно, бережно, как новорождённых, несли горшки с порохом. Каждый обёрнули в тряпицу, переложили соломой и уложили в ящик, сколоченный Дубиной из толстых досок. Ящик поставили на корме, подальше от всего остального, и Бурилом лично проверил, чтобы запалы лежали отдельно, в промасленном кожаном мешке на другом конце лодки, потому что одна шальная искра — и от «Нави» останется облако щепок.
Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.
К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям
