Сантехника вызывали? - Алекс Купин

очков с выражением глубочайшего скепсиса. Но я его понимал тело Громова, ну в смысле моё теперь уже тело, говорило лучше всяких слов. Огромные мешки под глазами, цвет лица больше похожего на суглино, запах пота и изо рта, всё это прямо вопило о нездоровом образе жизни, который вёл предыдущий хозяин этого тела. Я мысленно пообещал себе, что исправлю это. Если уж мне суждено жить в этом мире и в этом теле, пусть оно хотя бы не развалится раньше времени.

— Ну-ну, — сказал доктор и похлопал меня по плечу. — Собирайтесь, товарищ Громов. Выписываться будем. Больничный я вам завтрашним числом закрою, отдохните ещё день дома, придите в себя. И умоляю, не пейте голубчик!

И вот через час я уже стоял на крыльце больницы, поправляя рукава рабочей куртки, другой одежды у меня с собой не было, поэтому надел что было не в пижаме же идти. Да и пижамы кстати тоже не было, вещь казëнная, так что пришлось вернуть. Не то чтобы я был против, совсем нет, просто как-то уже сроднился с ней что ли. Стоял значит и постукивал по голенищу сапога вантузом, думая что делать дальше. За пять дней я так и не смог заставить себя выпустить его из поля зрения. Медсёстры косились, но молчали. Видимо, сантехник с вантузом в обнимку был не самым странным зрелищем в этой больнице. Впрочем в мире где люди вызывают газовиков и сантехников, чтобы прогнать нечисть наверное странным может быть, ну ровно ничто.

На дворе стоял август. Солнце уже не палило так, как в июле, но воздух был тёплым и влажным. От Невы тянуло прохладой и запахом воды, асфальт под ногами был мокрым после недавнего дождя, и в лужах отражалось серое ленинградское небо. Я глубоко вздохнул и тут же закашлялся — к запаху реки примешивался выхлопной газ от проезжающего мимо автобуса. Впрочем, даже этот запах казался мне почти приятным после больничной хлорки.

«Ну что, Паша, — сказал я себе мысленно, — добро пожаловать в новую жизнь. Теперь ты никакой не Паша, ты Николай Громов, мужик из СССР, сантехник с вантузом. Местный Константин мать твою. Отличный стартовый набор для попаданца, ничего не скажешь».

Я усмехнулся про себя и полез в карман куртки. В больнице я успел изучить содержимое карманов досконально. Паспорт на имя Громова Николая Ивановича — это раз. Ключи — это два. Папиросы в мятой пачке «Беломора» — это три. Мелочь — четыре. Зажигалка, которая не работала — пять. Зажим для галстука — шесть. И сложенная вчетверо бумажка с адресами — семь.

Вот ради этой бумажки я сейчас и полез в карман. Ещё в палате, лёжа под казённым одеялом, я рассмотрел её внимательно. Адреса были написаны аккуратным округлым женским почерком, простым карандашом, уже слегка стёршимся на сгибах. «Ул. Правды, 15, кв. 8 — нужна очистка». «Пер. Речной, 3, кв. 21 — засор». И ещё два адреса, которые я так и не смог разобрать полностью — бумага была затёрта, и карандаш расплылся. Но один из них почему-то показался мне смутно знакомым, может был адресом самого Громова? Я вглядывался в эти каракули каждый день, пытаясь понять, что там написано. И на пятый день, когда солнце ударило в окно палаты под нужным углом, я наконец разобрал: «Грибоедовский канал., д. 7, кв. 84». Почерк был тот же, женский. Может, жена? Или диспетчерша из ЖЭКа записала ему его собственный адрес на всякий случай? А может, и вовсе не его адрес. Но других зацепок у меня не было. И тут я со всей дури хлопнул себя по лбу. Так что в голове аж зазвенело, ну не идиот ли я? А паспорт то зачем?! Там же прописка есть!

Я вытащил документ, вышло почти как у Маяковского, посмотрел на адрес и убрал обратно. Средний проспект, ну вот, а то припëрся бы неизвестно к кому. Это где-то здесь, на Васильевском. Если верить карте Ленинграда, которую я смутно помнил, это одна из главных магистралей острова. Дом семьдесят пять должен быть где-то ближе к Гавани. Идти пешком, наверное, минут двадцать-тридцать. Для меня-прежнего, привыкшего к двадцать первому веку, это было бы долго. Но для тела сорокатрёхлетнего сантехника, который, судя по всему, всю жизнь передвигался на своих двоих, это было пустяком. Хотя, с его то весом. Но да ладно, хватит болтать, пора топать домой.

Я закинул вантуз на плечо и зашагал вниз по Большому проспекту.

Путь мой лежал через весь Васильевский остров. Я шёл и глазел по сторонам, как турист. Впрочем, я и был туристом — только не в пространстве, а во времени. Восемьдесят пятый год. До моего рождения ещё куча лет. До перестройки кажется год. До развала Союза осталось шесть.

А пока вокруг меня были серые фасады домов, облупившаяся штукатурка, трамваи на узких улицах, очереди у газетных киосков и люди в одинаковых плащах. Мода тут разнообразием смотрю не сильно то балует. Хотя есть уже и заграничные шмотки, хоть и мало. А ещё я заметил, что даже очень молодые люди, их я определял по одежде, выглядят как мои ровесники, хотя сами скорее всего студенты. Впрочем то что в СССР большинство почему-то выглядело старше своих лет я замечал ещё тогда когда смотрел бабушкины фото. Может быть виновата одежда, может причёски. Но факт остаётся фактом.

На углу Большого и Девятой линии я заметил гастроном. В витрине, за пыльным стеклом, красовалась пирамида из консервных банок, кажется килька или морская капуста. Над входом висела вывеска: «Гастроном № 17». Рядом с входом стояла женщина с авоськой и о чём-то спорила с другой женщиной, держащей в руках курицу. Курица была тощая, синюшная. Я невольно улыбнулся — этот мир был далёк от изобилия, к которому я привык там, в своём времени. Но люди, казалось, принимали это как данность. И все вполне счастливы. Улыбаются, кивают друг другу и спешат дальше по своим делам.

Чуть дальше дети играли в песочнице, сшибали палкой траву, громко заливисто хохотали. Я даже вспомнил своё детство, мы тоже бегали по деревне с палками, швырялись репейником и пили из единственной оставшейся в деревне колонки. Кстати, про попить, едва я об этом вспомнил, как тут же захотелось промочить горло.

Память услужливо подкинула картинку пожелтевшую, но удивительно четкую: июльский зной, пыльный перекресток у сельпо, и она— желтая цистерна на колесах с облупившейся надписью «КВАС». Очередь, конечно, змеилась