Кудей - Дмитрий Васильевич Колесников
За дверями слышно никого не было, но за решётками то и дело светлели лица, прижавшиеся к прутьям, и сжимающие эти прутья кулаки. Лица были разные: молодые и старые, светлые и тёмные. Они провожали Аарона внимательными взглядами, не размыкая губ и не издавая ни звука. Он насчитал девять обитаемых камер и двенадцать лиц, поглядывая на них искоса, стараясь не встречаться взглядами.
Они шли в молчании, лишь у одной камеры впереди кто-то выкрикнул нервным фальцетом:
— Слышь, ты, малец, откуда на тебе шмотки Карлито?
Круг света вдруг резко качнулся, послышался глухой удар и вскрик боли, а потом голос охранника грозно прохрипел:
— Тихо сидеть, я сказал!
И опять в казематах наступила тишина. Когда Аарон с Дарханом подошёл к той решётке, то света от лампы уже почти не было, но он смог разглядеть в углу камеры скулящую фигуру, зажимающую руку.
— Дубинкой достал, — шепнул ему на ухо водитель, и Герцман согласно кивнул.
Его мало интересовал обитатель камеры конкретно, но он тщательно всматривался в одежду арестантов, делая неутешительные выводы. Возможно, их держали в крыле для нищих, но одежда остальных узников мало отличалась от тех тряпок, что достались ему и водителю после распределения.
Когда у края решётки появились на полу предметы гардероба, оставшиеся после делёжки, он хотел было возмутиться. Что за тряпьё, господа? А обувь? Разве это можно назвать обувью? Но сдержался, не стал высказывать претензии, лишь поблагодарил соседей. Какой смысл начинать скандал, если нет никакой уверенности, что выиграешь? Давить на жалость? Исходя из разговоров во мраке, в соседней камере сидел лишь один более-менее адекватный человек, учитель физкультуры. Судя по густому баритону и некоторым оговоркам, он обладал авторитетом, подкреплённым немалой силой, потому остальные не то, чтобы выполняли его приказы, но прислушивались.
Разумеется, по опыту управления персоналом у профессионального политика Герцмана перед физкультурником средней школы было огромное преимущество, но Аарон не обижался, что его, уважаемого в администрации человека, понизили до простого сопровождающего. Время показывать свой гонор было неподходящее, а обстановка непонятная. Лезть наверх именно сейчас казалось ему слишком преждевременно и опасно.
В незнакомой компании случайных людей авторитетом своей должности никого удивить было нельзя, зато запросто можно привлеч к себе ненужное внимание сильных мира сего. «Сего…» Какого мира? Версия о попаданчестве уже прозвучала, и хоть была фантастически дикой, отбрасывать её сходу было нельзя. Если не ошибся Валера, который оказался именно таким, каким его и представлял Аарон, то есть, щупловатым, долговязым и патлатым, то они крупно попали.
Попали, как герои дешёвых романчиков, которые Герцман иногда любил почитывать, стыдясь признаться в своей слабости даже самому себе, честно оплачивая новые произведения, не опускаясь до пиратских сайтов, хоть и было в этом его увлечении что-то детское, несерьёзное. Не должен, по его мнению, взрослый человек увлекаться какой-то попаданческой литературой.
Это где-нибудь в Америках или Европах писательство выводило людей в свет, давало деньги и уважение, а у нас? Кого можно назвать богатым из авторов в России? Достоевского? Так тот играл и всё проигрывал. Толстого? Тоже мне, бессеребреник, в лаптях ходил, на посмешище всей аристократии. Которая, между прочим, только и могла его книжки покупать, остальная страна в неграмотности была.
Из советских авторов кто чего добился? Те же Ефремов или Стругацкие с хлеба на воду перебивались, клянчили публикации у издательств. А вот в Штатах Кинг уже за второй роман миллион получил. Миллион! Долларов! И не нынешних фантиков, а тех ещё, полновесных! Попробуй, назови после такого гонорара его книжку глупостью или бульварщиной, недостойной почтенного читателя!
А что у нас? Да будь ты самым распрекрасным писателем, никто тебе не предложит достойную цену за книгу, никто не снимет по ней фильм, как по тем же «Престолам…» или «Кольцам…» Вот и идут авторы по пути «лучше больше, да проще», вываливая на читателей бесконечную жвачку в десятков томов, в надежде хоть какой приварок получить. И отношение к литературе, тем более к фэнтези, у современников соответствующее. Эдакое любопытно-насмешливое, типа: «Ты писатель? Правда что ли?» А к читателю так вообще: «Ты что, серьёзно? Ты вот на это время тратишь? Ещё и платишь⁈ Лучше бы делом занялся, биржевую сводку изучил!»
Конечно, зачастую такое отношение вполне справедливо. Начиная читать очередной «шедевр», Аарон часто бросал его на второй-третьей главе, когда никому не нужное ничтожество вдруг обретает небывалую силу и становится центром вселенной, а все иные прочие ему в рот заглядывают. Бред же. Хорошо, допустим, что попаданец мог каким-то образом стать сильным, пусть так. Пусть обретёт бицепсы, как у Шварценеггера, станет кумиром колхозных дам и грозой подворотной гопоты. Но как насчёт реальной власти? Вот вопрос вопросов.
Власть, дорогие мои, как и бизнес, это не просто мешок с деньгами, это прежде всего люди. А люди не любят, когда им приказывают, люди сами хотят приказы отдавать. И потому смешно становилось Герцману, человеку к власти всю сознательную жизнь шедшему, читать о том, как кто-то, ничего не добившийся в прошлой жизни, знакомой и родной, вдруг становится успешным политиком в непривычном и незнакомом обществе. Вчерашний дворник, знающий только устройство метлы и лопаты, а на деловых переговорах только выбор закуски обсуждавший, превращается вдруг в крутого бизнесмена? Три раза ха-ха…
Круг света сделал очередной поворот, замедлился, потом звук изменился, они начали подниматься по крутой лестнице. Аарон поудобнее перехватил перекинутую через шею руку Дархана и подбодрил того:
— Ну вот, началось наше восхождение к свету, теплу и внятным ответам.
— Надеюсь, — хрипло ответил водитель. — Только бы дожить до того момента.
— Ничего, доживём. Вы как, подъём осилите?
— Да уж постараюсь, — задыхаясь, ответил Дархан. — Здесь оставаться никакого желания нет.
— Давайте, я ребят позову? — предложил Аарон.
— Нет, сынок, не стоит, — торопливо ответил мужчина. — Что-то уж больно резкие они, суетливые. Если ты не устал, то я лучше в твоей компании ещё побуду.
Герцман только кивнул, как будто в темноте его было видно, и похвалил себя в очередной раз. Не зря он с сокамерником своим возился, не зря. Вот и первый последователь появился. Первый, так сказать, голос электората в возможных выборах обеспечен. А что выборы будут, он не сомневался.
