Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
И вот теперь это «Романов» вылезло наружу через тридцать с лишним лет, и тело сидит и трясётся, как побитая собака.
— Я слышу, — выдавил я наконец. Голос вышел чужой и сиплый.
И тут включился Макс. Тот самый, который привык к переговорам, к враждебным захватам, к звонкам, после которых надо за час поднимать юристов и службу безопасности. Включился — и заорал внутри в полный голос.
Стоп. Стоп-стоп-стоп. Кто это вообще? Откуда у него мой номер? Геннадия Петрова номер, скажем правильно. Кто звонит таксисту из Серпухова в восемь утра в понедельник и представляется отцом? Что мы имеем по фактам. Имя — Дмитрий Андреевич Романов. Голос — мужской, низкий, лет шестьдесят плюс, курильщик в анамнезе, скорее бывший. Уверенный, но дрожит. Москва, четыреста девяносто пятый. Это всё.
Кто заинтересован сейчас в том, чтобы зайти ко мне с нового, неожиданного фланга? Каспарян. Дроздов. Кто-то третий, о ком я ещё не знаю. Каспарян — вряд ли, у него подход другой, он бы прислал ещё одного Ивана, у Ивана получалось плохо, но у Артура других инструментов не густо. Дроздов? Дроздов работает грубо, через пожарку, через земельный контроль, через мужиков в дублёнках с планшетками. Романов с Москвы — это не дроздовский почерк, мелко, не для него и одновременно слишком тонко.
Мошенник? Возможно. Самый банальный сценарий. Сейчас начнётся «сынок, я попал в беду, переведи на карту». Только мошенники, как правило, давят сразу — рыдают, торопят, просят не класть трубку. А этот молчит. Дышит. Ждёт, пока я отвечу.
И вот пока Макс внутри меня раскладывал всё это по полочкам — стратег, аналитик, циник, в общем, привычная компания — тело Гены делало своё. Колени тряслись. В горле жгло. И где-то очень глубоко, ниже всякого Макса с его протоколами, бухало одно: «отец, отец, отец, это отец». Бухало без единого основания, без единой логической предпосылки, на одном только звуке голоса и на одной фамилии, которую я, по идее, и помнить-то не должен.
Я и в той жизни рос без отца, и в этой. Дважды. Ну и видимо, где-то там, в самой глубине, у обоих были одинаковые незаклеенные дыры. Две личности, два сорокалетних мужика со своим багажом, со своими бабами, бизнесами и долгами, а копни поглубже — там сидит один и тот же пацан, который когда-то слышал на кухне «Романов, ты опять», и так и не решился спросить у матери — кто это такой и почему «опять».
Подсознание, видимо, и подсунуло. Очень удобно подсунуло. Хочешь, говорит, верить — верь. Голос в трубке, имя из детства, дрожь в коленях — собирай пазл, чего ждёшь.
«Не торопись, Петров», — сказал я себе. Мысленно сказал, твёрдо. — «Не торопись. Один раз ты уже доверился. На Мальдивах. Помнишь, чем закончилось?»
Помню.
Я не клал трубку. Сидел и слушал, как он там дышит. Раз. Два. Три. Четыре. Пять секунд тишины — это в телефонном разговоре очень много, это практически вечность, после такой паузы нормальный человек уже либо бросает трубку, либо начинает суетиться. А этот ждал. И в этом ожидании было что-то такое, что меня окончательно сбило с толку. Если мошенник — почему не давит? Если враг — почему не прощупывает? А если правда — то почему именно сейчас, через тридцать семь лет?
— Геннадий Дмитриевич? — повторил он, и в голосе у него действительно что-то дрогнуло. Не сильно. Самую малость, на одной гласной. Но дрогнуло.
И эта дрожь была не актёрская, я готов был поспорить. Не та дрожь, которую разводят телефонные мошенники для убедительности — у тех всегда чуть-чуть переигрыш, чуть-чуть лишнего надрыва. Эта была другая. Так дрожит голос у человека, который сам не уверен, что имел право звонить, и теперь сидит на том конце и ждёт, пошлют его или нет.
Или мне это только кажется, потому что тело Гены очень хочет, чтобы было именно так.
Печка в «Кие» дунула наконец-то нормальным теплом. По стеклу медленно сползала капля. За окном женщина в сером пуховике уже довела своего пацана до садика, отцепилась от его ладони, развернулась и пошла обратно. Старичок с авоськой исчез. Мужик в спецовке докурил, бросил бычок в сугроб и потопал дальше. Жизнь шла. Серпухов, восемь утра, понедельник, минус два по Цельсию.
А я сидел в заведённой машине, держал у уха телефон, и на том конце меня ждал человек по фамилии Романов.
— Слышу, — сказал я во второй раз. Уже ровнее. — Говорите.
— Я прочитал статью в «Серпуховском вестнике». Про вас. Называется «Честный диагност против системы». — Голос у него был низкий, чуть сипловатый, такой бывает у курильщика, который вроде и бросил, а связки помнят и долго ещё будут помнить. — И там фотография ваша. Геннадий Дмитриевич, вы простите. Вы очень похожи на свою маму. На Светлану. Ну, какой я её знал.
В голове само всплыло. Сервант в большой комнате, тёмный, шпонированный, ещё, по-моему, чехословацкий. За стеклом — фотография в рамке из ракушек, мама её на море купила, говорила, в восемьдесят каком-то году, в Евпатории, что ли. На фото еще молодая мама. Совсем молодая, лет двадцать. Серьги-капельки, серебряные, прямой пробор, гладкие тёмные волосы, и взгляд чуть-чуть в сторону, мимо объектива. Не улыбается, нет. Просто смотрит куда-то поверх плеча фотографа. Я эту карточку видел тысячу раз, наверное больше, и вот ни разу всерьёз не задумался — на кого она там, собственно, смотрит. На фотографа? На кого-то, кто за фотографом стоял? Мне в голову не приходило. Ребёнку же не приходит в голову, что у мамы может быть жизнь до него.
Мама умерла, когда мне было тридцать. То есть Гене Петрову, само собой. Хотя теперь уже не разделить, чего там, мне и есть.
— Дмитрий Андреевич.
— Да.
— Вы откуда мой номер взяли, если не секрет.
— В статье он не указан, разумеется. Но в комментариях к посту в «Серпухов Онлайн» вы один раз ответили какому-то мужчине по поводу «Гранты», оставили рабочий номер. Я позвонил, попал на ваш сервис. Молодой человек ответил, я сказал, что хочу записаться, он спросил детали,
