Василий Бережной - Сенсация на Марсе (сборник)

Сердце Кон-Тиро застучало чаще, когда он вошел в рубку управления. Неужели и здесь нет никого? В призрачном свете аварийных ламп сперва трудно было что-нибудь различить, но, включив свой рефлектор, Кон-Тиро увидел: у пульта сидят двое. Подошел ближе, и вдруг показалось, что они пошевелились. Но нет, шевелились только их тени. Неизвестные астронавты, скованные космическим холодом, уже не могли приветствовать гостей.

Внутренне Кон-Тиро был уже готов к чему-то подобному, но то, что он и его товарищи увидели в следующую минуту, так их поразило, что они сами едва не окаменели. Перед ними сидели обросшие волосами люди! На головах — копны волос, над глазами — волосяные кисточки, а ртов совершенно не видно опять-таки из-за густых пучков все тех же волос.

— Это люди из наших легенд, — с грустью в голосе произнес Кон-Тиро.

— Я так и думал, — отозвался с «Орбиса» Анте-Эо. И добавил: — Действуйте осторожно, их надо сберечь.

Это напоминание, возможно, было лишним, но Кон-Тиро, чтобы успокоить старшего, а заодно приглушить и собственное волнение, сказал:

— Все будет хорошо. Время есть.

Исследовательская группа так и действовала — чрезвычайно осторожно, осмотрительно, без спешки. Ознакомление с материалами на борту проводилось по коллективно выработанной программе. Уже в первые часы работы было обнаружено много интересных материалов, но особенно ценными были электромагнитные записи на гантелянском праязыке. Лингвист — специалист по контактам с иными цивилизациями, которому до сих пор не приходилось на практике применять свои знания, с первого же прогона насторожился и с головой ушел в работу. Товарищи окружили его и с величайшим волнением ждали. Время от времени кто-нибудь из них взглядывал на волосатых людей. Это ведь их слова, их чувства и мысли звучали в наушниках…

Первое прослушивание ничего конкретного не дало. Но когда подключили электронный анализатор, лингвист сказал:

— Это гантелянский праязык!

Гантелянский?.. Будто вспышка яркого света осветила все вокруг, многое в истории Гантели сразу стало понятным, но принять это без возражений было нелегко даже для Кон-Тиро. Но лингвист выделил общие корни, знакомые суффиксы, дифтонги. И это были уже не предположения, а факты.

В торжественной тишине из глубин тысячелетий звенели слова:

— Мы будем держаться до последнего глотка воздуха… Нужно проложить трассу Гантель — Земля…

На берегах широкой реки, там, где в давние времена было поселение Временное, красуется ныне самый большой город на Гантели. На высокой скале стоит, как памятник, древний космический корабль — символ великой дерзости человеческого духа.

Когда утренние лучи бросают на него лепестки огня, так и кажется: заработали двигатели корабля, и он отправляется в новый полет.

Василь Бережной

САКУРА

Бокс, в котором жила молодая Кьоко со своей маленькой дочуркой, напоминал похоронную урну, положенную набок. Маленький коридорчик с умывальником, дальше узкий проход в комнату, где едва помещались кровать, столик и две круглые табуреточки. Свет Кьоко выключала, только когда ложилась с дочуркой спать. В свободное от работы время она, лежа в постели, смотрела на стены и мечтала о том, как было бы хорошо научиться рисовать — появились бы на этой штукатурке деревья, цветы, кустарники. А на потолке, вон там, в углу, нарисовала бы солнце. И расступились бы стены, и отступил бы потолок, и она забыла бы, что обречена всю жизнь страдать и хиреть под землей. Именно страдать, ведь Кьоко казалось, что не живет она, а отбывает какой-то срок.

— Ты научишься рисовать, Мика-тян?

Дочурка поворачивает к ней не по-детски серьезное лицо и молча кивает головой.

— Тогда нарисуешь на стене сакуру.

— А что это такое?

— Очень красивое дерево, — мечтательно произносит Кьоко. — Весной оно цветет белыми-белыми цветами с розовым оттенком.

— А ты видела?

— Да, доченька. Я видела сакуру, когда она была еще такая маленькая, как ты.

Кьоко начинает вспоминать. Будто плывет она на лодке в туманную даль, и чем больше рассказывает она дочурке о прошлом, тем больше возникает картин из той жизни, которой лишились токийцы. Тают, становятся прозрачными завесы времени, и видит она широкую, усыпанную гравием дорогу в парке Мейди, арку из толстенных стволов, с которых содрана кора, пышные кроны деревьев, где щебечут птицы. Поблескивает в озере вода… Тяжелые золотистые рыбы.

— Рядом с тем озером есть полянка, и растет на ней сакура. — Кьоко нажала кнопку, и на стене засветился циферблат минуты, часы, день, месяц и год. — Ну вот сейчас она, наверно, начинает цвести.

Мика пододвигается к маме поближе, слушает, не сводя с нее черных блестящих глаз. Маленькое тельце ее даже вздрагивает от нервного напряжения, она, кажется, и не дышит, чтобы не пропустить ни одного маминого слова.

— Помню, из храма Мейди отец привел меня к озеру — там можно было отдохнуть на скамеечке, полюбоваться рыбой, она ведь подплывала к самому берегу. Отец закуривал сигарету, а я бежала к сакуре. Я очень ее любила. Такой нежный, очень нежный цвет. Что с тобой, Мика-тян?

Девочка расплакалась, вытирает кулачком слезы. Кьоко обнимает ее, гладит черный шелк волос.

— Успокойся. Что это ты?

— Хочу посмотреть на са-ку-ру, — всхлипывает Мика.

— Нельзя, доченька, никак нельзя. Уникум не разрешает выходить на поверхность. Воздух там отравлен, понимаешь? Вдохнешь — заболеешь.

— А кто он такой, этот Уникум-сан?

— Уникум? Это такой электронный мозг. Он очень строгий, в нем ничего человеческого нет. Да вот придет к нам Окуно-сан — подробно расскажет.

— Он с ним знаком?

— Да, хорошо знаком. Окуно-сан работал с Уникумом. А когда вышел приказ переселиться в подземелье, Уникум его и прогнал, потому что научился обходиться без людей.

Мика-тян умолкает, потом шепчет:

— А сакура живая или на картинке?

— Живая. Купается в солнечных лучах, а как зацветет будто смеется!

— Хочу посмотреть…

— Потерпи, доченька. Надо подождать.

Прозвучала негромкая мелодия вызова. Кьоко встала, привычным жестом коснулась волос, поправила на груди халат и включила коммуникационный аппарат. Как и предчувствовала, с овального экрана смотрело на нее лицо Окуно Тадаси.

Обычное лицо уже немолодого человека, но почему-то оно волнует Кьоко — возможно, задумчивым взглядом?.. В глубине души чувствует Кьоко, что визиты Окуно Тадаси объясняются не только близким соседством и одинокостью инженера. Но в конце концов проявление симпатии в этом жестко регламентированном мире — разве это не подарок неба? И она отвечает соседу сдержанной взаимностью.